–Они – наше прошлое. И они же – наша будущее, – сказал папа, когда я подошла. – Это изменит все. Теперь понимаешь?
Я не могла ничего ответить. Даже не столько потому, что все еще не понимала, что происходит и что это изменит, а потому, что не могла в это мгновение произнести что-то, что не касалось бы этих чудесных созданий.
–Они восстановят планету, вновь наполнят ее кислородом и мы сможем жить за куполом. Жить так, как мечтали вместе с твоей мамой.
В голове не успело проскочить ни единой мысли, как за окном начался какой-то шум. Начался он с мелко вибрирующего треска. Потом он все возрастал, ширился, становился все громче. Посмотрев на папу, я поняла, что это пугает не только меня.
Подходить к окну было страшно – ничего хорошего я бы не увидела, но лишь утвердилась бы в своих опасениях. Что и произошло.
Приближаясь к гладкой поверхности стекла, я старательно смотрела лишь на свое отражение: растрепанные волосы, порванная во многих местах пыльная одежда, ссадины и грязные дорожки слез на щеках. Но выразительнее всего глаза – большие глаза, наполненные влагой, красные от усталости и черные от испуга. Я казалась себя такой маленькой, такой беззащитной. Не смелость толкнула меня посмотреть вдаль, за стекло, а неуместное любопытство. Человеческий мозг слишком любит впитывать новое, любит обновляться, оживляться, ведь старое, перемолотое по тысячи раз, засоряет его поры и не дает дышать.
В сумраке города я увидела опасно яркий синий свет, который змеями расползался из центра площади. Он ловил в свои сети ничего не подозревавших людей, обволакивал их и высасывал соки, впрыскивая на их место яд. Пойманные люди кричали в агонии, видевшие это люди кричали в страхе, пока и их не хватал беспощадный зверь. Площадь была истыкана головами людей и всем им грозила опасность. Толпа не разбегалась, потому что не могла – люди, что стояли сзади не знали, что происходит впереди, люди, что уже знали, не могли пробиться сквозь толпу. Зверь рос и росло число его жертв. Там где он прошел, оставались черные иссушенные тела, искаженные маской болезненной смерти. Из носа, глазниц, ушей, рта вытекала едкая синяя слизь, ошпаривая землю. По сторонам от площади, в пространствах между домами и над ними виднелся тот же свет зверя.
Страх отбросил меня назад, а злость, внезапно пробудившаяся и резко поднявшая свою голову, выразила без слов все то, что я чувствовала.
–Чтобы изменить мир, нужно пожертвовать многим, пусть даже и самим миром, – тихо сказал папа. Его голос дрожал, но было видно, что он старается сдерживаться, напуская на себя вид уверенности. – Эти люди могут дать жизнь природе, что погибла по нашей вине.
–Чем они заслужили умереть такой смертью? Разве они виноваты в том, что природа погибла? Почему они должны платить? Они разве этого хотели?
–Послушай, я знаю…
–Нет! Разве они такого хотели для себя? Ты не знаешь! Они точно хотели бы жить, пускай и под куполом, пускай они бы и не знали, что есть другая жизнь или была когда-то другая жизнь! К ним это не имеет никакого отношения!
–Это во благо…
–Разве может быть смерть во благо? И во имя чьего блага ты это делаешь? Своего?
–Твоя мама хотела…
–Не впутывая ее сюда! – ярость росла, не зная пределов. Я чувствовала, как к лицу прилила кровь, как оно горело и как к глазам подступает новая партия слез. Кажется, что они должны были кончиться когда-нибудь, но горечь, печаль и чувство безвозвратной потери наполняли чан все более соленой влагой. – Она бы не хотела менять мир такой ценой.
Я подошла к отцу.
–Останови это!
Он посмотрел сквозь меня.
–Я думал, что поступаю правильно.
–Останови это! – вновь взмолилась я, схватила его за отвороты пиджака и стала трясти.
Внезапно от особо сильной встряски – я совсем не ожидала такой силы от самой себя, – папа пошатнулся и отступил на шаг назад, задевая стол. С треском на пол рухнула одна из ваз. Земля рассыпалась по сторонам, а цветок, поднимавший из нее свое тело, ударившись, потерял часть своей нежной короны – некоторые лепестки помялись, а некоторые разлетелись в последнем прекрасном танце.
Треск стекла возвещал треск иллюзиям. Папа встряхнул головой, пробуждаясь от чуждого наваждения. Крики жуткой агонии умирающих людей проникали глубже, перемалывая мысли и сжимая внутренние органы.
Он печально посмотрел на меня. Потом всю жизнь он будет смотреть так же печально, как сейчас, но с большим оттенком скорби и раскаяния, а сердце будет сжиматься от мысли о содеянном.
–Прости меня, – сказал он. Я помню, как он говорил это маме, когда мы стояли в траурном зале.