енный, взъерошенный. И вдруг он замер, как громом пораженный: -Как же Шмуэль этого не знал, а?! Ну, профессор Шмуэль Митинге?! -- Лицо его стало жестким. Он повторил оторопело: -- Шмуэль... как же? И не знал. Бог мой! Утром Мики Бавли вез меня за Сену, к зданию с куполом. Кругом гранит и ажаны в синих кепочках-кастрюльках, вежливые, как экскурсоводы. Дворец Правосудия республики Франция. Мики Бавли как растворился. "Экскурсовод" в синей кастрюльке показал мне дежурную камеру, в которой свидетели ждут вызова. Все друг друга знают, раскланиваются. Фотограф снует, слепит вспышками. Оказалось: что ни свидетель, то либо бывший министр, либо депутат французского парламента. В углу, окруженный депутатами, сидит престарелый лауреат Нобелевской премии президент Рене Кассен. В другом углу, в толчее раввинов и министров, главный раввин Франции Каплан. Лицо хмурое, словно предвидит, что через семь лет снова начнут взрываться у французских синагог бомбы и прольется кровь... Начали свидетели исчезать. Сперва самые именитые, затем бывшие министры, которые, как все "бывшие", более терпеливы. Я, по правде говоря, стал подумывать, что меня решили "забыть". Поняли, что цепи рвутся серьезные. Как бы они не врезали -- "одним концом по барину, другим по..." еврейскому мужику Шаулю бен Ами с его политикой "тишайшей дипломатии". Такая сейчас начнется "тишайшая"! То-то Мики Бавли, служивый человек, исчез, ако тать в нощи. Но -- нет, зовут!.. Служитель трибунала в чистенькой накидке широким жестом показал, куда двигаться. В одном кармане пиджака у меня речь, заготовленная в самолете, в другом книжица "Россова..." Тащу с собой и кожаный саквояж -- полное собрание сочинений шевцовых-евсеевых, юдофобов современных, из личной библиотеки. Может, пригодится... Ввели в зал Верховного Суда. Прохладно. Или это только я ежусь? Тихо-тихо. Слышится лишь скребущий звук. Словно кто-то напильничком точит. Сверху восседает судья, дебелая дама, которую, как меня предупредили, следует называть "ваша 351"чест352"ь". Сбоку, чуть ниже, Генеральный прокурор Французской республики, сутуловатый узкоплечий интеллигент. В своей черной мантии он похож на летучую мышь. Зал полон. Человек двести-триста. Почти все обвешаны аппаратурой. Пресса. Я сунул кожаный саквояж куда-то за спину, на столик. Поднял над головой желтоватую книжицу. Объяснил, что сие значит и кто автор. И главное, что началось после ее публикации в Российской империи. Кишиневский, Харьковский погромы -перечислял долго... Попросил я председателя Верховного трибунала положить палец на второй абзац статьи, напечатанной в посольском журнале "USSR". А сам стал читать брошюру -- кредо "Союза Михаила Архангела"... После нескольких моих фраз, вижу, отвалилась у судьи челюсть. Слышит своими ушами, а поверить не может. Так и садит "ваша честь" с открытым ртом. "Вот оно -несчастье цивилизации, думаю. -- Представить себе не может, что такое возможно..." Минут через пять "ваша честь" выразительно поглядела в сторону Генерального прокурора Франции. Позднее узнал, Помпиду, тогда Президент Франции, попросил Генерального прокурора принять все меры, чтобы процесс не превратился в политический. Тот, говорят, старался. А что ныне делать? Судья, откинувшись в своем тронном кресле, испытующе смотрела на него до тех пор, пока тот не передернул нервно плечами. Мол, кто ожидал, что эти советские окажутся такими идиотами? Тут я понял, что дело сделано и нечего терять время. Около меня переминался с ноги на ногу переводчик Верховного трибунала, высокий, горделивый русский дворянин, судя по осанке. Лицо у него испитое, с запалыми щеками, нос с красноватой шишечкой. Он не только мои слова переводил мгновенно, воспроизводил даже обмолвки, покашливание. И то сказать -- суд! Бывает, свидетель правдив не тогда, когда говорит, а когда оговаривается. Раз ты дело свое знаешь, дорогой, читай сам! С листа. Вручил я ему Россова -- вот, говорю, от сих до сих. Когда он кончил, "Ваша честь" прикрыла свое лицо руками... Я стал озираться. Зал обшит коричневатым заморским деревом. Все время раздается какой-то странный звук, который я принял, когда вошел, за слуховые галлюцинации. Прислушался, да это древесный жук делает свое дело. Я улыбнулся ему, невидимому. История, как древесный жук, делает свое дело. Все прогрызает. Полвека Москва тараторила об интернационализме, о дружбе народов. А глядь, одна древесная труха осталась... Когда все поднялись, чувствую, схватили меня за локоть мертвой хваткой. Пока не вывели из зала, не отцепились. Кто-то с сигарой в зубах и с магнитофоном на плече, вынул записную книжку и стал вносить туда какие-то фамилии. Оказалось, что пресса меня делила. Кому когда... Первые дни я рассказывал с удовольствием. Давал подержать желтенькую брошюрку "Союза Михаила Архангела", позволил кому-то снять с нее копии. Мики Бавли пропал, отдал меня на поток и разоренье... Появился только на восьмой день. Привез мне вороха газет -- на французском, английском, испанском, немецком, норвежском... Почти в каждой -- фотография обложки с именем "С. Россов"..., в половине газет -- фотографии и сравнительный анализ текста С. Россова и журнала "USSR". Вот, прославил неведомого автора! Больше у него текста никто не украдет, вся мировая пресса на страже! Понял я: дело сделано. Представитель агентства "Ассошиэйтед пресс" загляделся на вошедшую в кафе красотку, я попятился и -- нырнул в толпу. Оторвался... Скрылся я у старого парижанина Бориса Юльевича Физа, который вместе с Никитой Струве руководил старинным русским издательством "Имка-пресс", где выходили мои "Заложники". Покойный ныне Борис Юльевич был человеком предельно застенчивым и тактичным. Он тотчас понял, что я в бегах, и успокоил меня. -- Здесь вы как в неприступном замке! Он целый день объяснял по телефону, что меня у него нет и быть не может. Но дважды входил и просил извинения. -- Григорий Цезаревич, вас просит Татю. Возьмите, пожалуйста, трубку. -- 'Татю?! Первый раз слышу. Но коль Борис 369"Юльевич просит...370"" -- Я - Татю! прозвучало на хорошем русском языке. -- Политический редактор газеты 371""Ле 372"Монд". Григорий Цезаревич, когда вы выступали -пять лет тому назад в Союзе писателей, я был корреспондентом 373""Ле Монд" в Москве. И вывез на Запад стенограмму вашей речи в боковом кармане пиджака... -- А! -- вскричал я. -- Так это из-за вас меня исключили из партии. И перестали печатать. Семья чуть с голоду не подохла. Заходите... Вечером, когда я лежал почти бездыханный, снова вошел на цыпочках Борис Юльевич Физ. -- Григорий Цезаревич, тысячу извинений! Из Лондона .звонит Анатолий Максимович Гольдберг. Я вскочил с кровати, как солдат на побудке. Анатолий Максимович! Да кто из русских интеллигентов не вскочил бы, услышав, что к нему звонит Анатолий Максимович! В сотнях московских НИИ инженеры не начинают рабочего дня, пока не поведают друг другу, что сообщил из Лондона знаменитый и мудрый Анатолий Максимович Гольдберг, политический комментатор Би-Би-Си... В писательских домах творчества его голос звучал из-за каждой двери, и однажды старуха-уборщица, подметающая писательские "творятники", прокричала при мне глуховатой Мариетте Шагинян: "Я ваше Би-Би-Си поставила на шкаф". Анатолий Максимович был человеком-легендой. Конечно, я немедля согласился, чтобы он прилетел. Он явился поздно, высокий, широкогрудый, похожий на капитана дальнего плавания. Когда в прихожей раздался его голос, я дремал и, встряхнув головой и отогнав сон, приготовился слушать Би-Би-Си... Ночью мы отправились с ним в кафе. Я рассказывал ему так горячо, словно в первый раз. Отдал копию "Россова". Обратно мы возвращались часа в три ночи. Сеял мелкий дождичек. Из ярко освещенных кафе и темных подъездов то и дело выходили юные негритянки, немки, француженки и что-то говорили изысканно, по-французски. О смысле я, пожалуй, догадывался, но вот в каких выражениях они высказывают свои идеи? Двум немолодым людям. Русскому человеку все интересно. Анатолий Максимович улыбнулся: -- Они просят разделить с ними уют... В израильском самолете "Эль-Аль" мне пришла в голову мысль, от которой я вскочил на ноги, опрокинув столик с едой. Эта мысль и определила мое поведение, по крайней мере, на полгода. Расистские статьи были опубликованы не только в Париже. Подобные "исторические экскурсы" Агентство Печати "Новости", издательство заведомо КГБ-шное, обнародовало и в Лондоне и в Риме... Авторы вроде разные, а текст один: евреи -- враги человечества. Хуже гитлеровцев. Ждут- не дождутся минуты, когда "Бог отдаст им всех на окончательное истребление..." К чему сия кровавая жвачка - сразу во всех столицах Европы? "Случайных совпадений" тут быть не может, это нетрудно понять каждому, кто знает, как работает пропагандистская машина в СССР. Значит, начата антисемитская операция с т р а т е г и ч е с к о г о р а з м а х а... Неважно, кто выдал Краткий курс "Союза Михаила Архангела" за откровения марксистской мысли - Лубянка или генерал Епишев, начальник Политуправления и Главный юдофоб Советской армии; аппарат Подгорного или Суслова, - ясно, как Божий день: общественное мнение мира готовят к истребительной войне против Израиля. Уже в этом году, не позднее, Брежнев и Ко. попытаются стереть Израиль с лица земли... Я прилетел в Израиль в полночь, не поехал в Иерусалим - домой, скоротав остаток ночи в аэропорту, и рано утром уже был в Министерстве обороны Израиля. Потребовал, чтобы меня немедля приняли; у меня точные сведения -- Советы начнут войну против Израиля уже в этом году. Возможно, летом... Меня привели к низкорослому, краснощекому старшему офицеру в зеленой мятой одежде, по которой демократия! - не отличишь генерала от повара. Он чем-то был похож на французского ажана, охранявшего комнату свидетелей во Французском Дворце Правосудия. Толстое круглое лицо, сонный взгляд и чуть заметная брезгливая гримаса. Бой мой, как искривилось в иронической усмешке лицо стратега! Он думал, возможно, что я разверну перед ним копию плана военных действий, сфотографированного в Москве, в кабинете маршала Гречко, или секретный приказ по сирийской армии, на худой конец. А я сую газеты и пожелтевшую книжицу 1906 года. Что он, газет не читает?.. Стратег зевнул и даже не извинился. -- Еще один пророк из России, - сказал он офицеру-переводчику. Офицер почему-то не перевел. -- Можно узнать вашу фамилию? - спросил я по возможности смиреннее. -- Когда вам разрешат стать в Израиле школьным учителем, а я приду в первый класс, тогда вы будете спрашивать у меня фамилию, -- сказал он яростно и встал. Спустя три дня я добился полного успеха: меня перестали где-либо принимать... Я вернулся домой к рукописи "Полярной трагедии", от которой меня оторвал Парижский трибунал. Телефон звонил непрерывно. Друзья хотели узнать, что произошло в Париже. Как съездил? Я опешил. Разве об этом не было в израильских газетах?" Не было, отвечают. - Где-то проскользнула строчка о предстоящем процессе и все..." Тут уж я вовсе отказался что-либо понимать. Весь мир освещает процесс во всех деталях, поместили даже портрет посла СССР во Франции товарища Абросимова в парадной, блещущей нашивками униформе, которому пришлось покинуть Париж. И, как оказалось позднее, навсегда. И Париж, и западный мир... А Израиль молчит? Непостижимо!.. Пожалуй, все стало проясняться, когда я, услышав по радио о приговоре Парижского трибунала, позвонил на радостях профессору Иерусалимского университета Шмуэлю Митингеру. В трубке прозвучал в ответ взбешенный голос израильской знаменитости: -- Мне уже двенадцать человек звонили! За одно утро! -- И знаменитость бросила трубку. И тут только я вспомнил удивленный возглас Мики Бавли, когда я вытащил из саквояжа желтоватую от времени книжицу Россова и показал на цифры "священных цитат": -- Как же Шмуэль этого не знал?! Ну, профессор Шмуэль Митингер?! В самом деле, мелькнуло у меня, процесс, кроме международной ЛИКИ, готовили два университета: Иерусалимский и Тель-Авивский, специально занимающиеся проблемами иудаизма и современного еврейства. Целая колония историков под руководством знаменитого профессора Шмуэля Митингера. Шмуэль Митингер, естественно, -- главный научный консультант министерства иностранных дел. Правая рука -- по научным проблемам -- Шауля бен Ами, специального представителя Голды Меир. И вдруг оказалось, что он -- дилетант. По степени дилетантизма на уровне израильского Министра абсорбции. Не знал - не ведал даже главных изданий "Союза Михаила Архангела"?! Международный процесс был бы проигран, если бы не какой-то русский, который и в Париж-то попал случайно? Шауль бен Ами, как и профессор Шмуэль Митингер, устал от звонков и на все недоумения членов правительства и кнессета отвечал многозначительно: -- Мы ему помогали... Когда меня спросили об этом, я поступил крайне неосторожно: удивленно поднял брови. Однако меня тревожили, естественно, не потуги чиновников "сохранить лицо", а их каменное неверие в то, что истребительная война против Израиля вот-вот начнется...В этом же году. 1973м... Всерьез меня не принимал никто. Кроме одного человека...