м деле что-то меняется... Ты 871"давно там не был872"?!" Я не был в Союзе писателей СССР с тех пор, как меня исключилииз него. Западные радиостанции месяца три уже передавали мое 873"откры874"тое письмо Союзу писателей "Почему875"?", в котором я объяснял, почему я, русский писатель, не желаю жить в советской России. Самиздат раскидал "Почему?" по всей стране. Мне захотелось тогда на ноябрьские праздники 1971, поглядеть в глаза коллег, которые будут меня 877"исклю878"чать. Пойти на "гражданскую казнь лично... Когда я вошел в "дубовую ложу", поймал себя на том, что никого не могу узнать. Ни одного человека. Знаю всех много лет. И не узнаю никого... 880"Неужто так волнуюсь? Но в этот момент бешено сверкнули глаза человека, сидевшего, как и все, за бол881"ьшим "семейным" 882"столом. Серовато-нездоровое волчье лицо. Юрий Жуков, политический редактор "Правды". Никогда не видел меня раньше, решил поглядеть. Только сейчас я понял, в чем дело. Все смотрят вниз, на свои колени. Глаз нет. Даже Грибачев, старый убийца, сидевший возле Жукова, ставился в пол. Неужели и ему стыдно? Как -то не верилось... И -справедливо! "Безглазое" правление, узнал в тот же день от самих участников расправы, получило из ЦК КПСС строгую директиву: "Не давать ему новых 885"фактов". И потому все властительные члены правления и секретари СП сжигали еретика молча, сосредоточенно изучая пол. Они есть, и их нет. -Ты с-886"слышишь, Григорий, -- кричали в трубке. -- Завтра поедем в Союз писателей вместе. Один -- ни-ни! Слышишь? Домой я влетел с поднятыми в руках визами: "Едем!" И тут же опустил руки. В углу, возле окна, сидел, морщась, Юрий Аранович888",* главный дирижер Всесоюзного радио и телевидения. Его только что ударили железным кольцом в глаз, и моя жена ставила ему примочки. Если б на миллиметр правее, глаз бы вытек. Оказалось, теперь в Москве бьют музыкантов, желающих уехать из страны социализма. Бьют смертным боем, профессионально. Молодцеватые 889"гебисты подкарауливают их во всех районах города. Моложавое, улыбчивое лицо Юры было синюшно-белым, однако, в голосе звучал смех: -- Вы представляете себе, если все музыканты-евреи, подняв смычки и тромбоны, двинутся в 890"ОВИР?! О концертах и говорить нечего, все замрет -- даже членов Политбюро придется хоронить без музыки. Как же нас не бить? Начались звонки. Наум 891"Гур поздравляет с 892""днем рождения893""! Володя 894"Слепак бурчит добродушно: 895""Жди следом!" Валя Твардовская, дочь Александра Трифоновича, умоляет одуматься, не уезжать... Звонки, звонки... Иногда снимаю трубку -- никто не отвечает. Так в 1949 писатели проверяли, арестован собрат по перу или еще нет. В коридоре ворочался, как медведь в берлоге, Александр 896"Бек. Без звонка пришел из осторожности. Оттянул меня к вешалке, бубнит что-то шепотом, кроме постоянной его мусорной "кашки", ничего не разбираю. Он смотрит опасливо в сторону моего кабинета, откуда доносятся незнакомые ему голоса, повторяет громче: -- Что же это... кашка... происходит? Издали меня на Западе, а денег... кашка.. не платят. А в Москве, сам знаешь, вычеркивают изо всех планов, коли т а 897"м выпустили книгу... Скажи им... кашка... потряси их за шиворот: они и КГБ жгут свечу с обеих с т 898"о р о 899"н... Иосиф Гур ждал меня на другое утро у стеклянных дверей Центрального клуба литераторов, которому только что нежданно-- негаданно присвоили почетное имя бывшего генсека Союза писателей СССР А. А. Фадеева, приложившего руку к убийству Исаака Бабеля, Мандельштама, 900"Пильняка, Ивана Катаева, 901"Киршона... -- Значит так, Гриша, -- Иосиф взял меня под локоть. -- Всем улыбайся. Переходи улицу только на зеленый свет... -- Ты боишься провокаций со стороны... Ильина? -Он генерал-лейтенант КГБ, -- просипел Иосиф с тяжелой убежденностью. Гардеробщики клуба, знавшие всех в лицо, кинулись снимать с нас пальто, но глядели на меня и Иосифа так, словно нас только что вынесли из Союза писателей в гробах, а мы взяли, да с полдороги и вернулись. У ресторанных дверей, как всегда, подремывали пьяницы и стукачи. Они подымали на нас глаза и -- вздрагивали, потряхивая головами. Я остановился у лестницы, ведущей к Ильину, поджидая Иосифа, которому два еврейских поэта, боясь приблизиться к нему, делали знаки руками, мол, едешь или сидишь?.. Иосиф тоже отвечал им, как немым, -- подняв над головой большой палец. Я ждал его, думая об Ильине. Лет восемь назад, когда произносил в Союзе писателей свою первую речь о цензуре и антисемитизме советского государства, ветерок сдул с трибуны листочки с тезисами. Я не стал их подбирать, продолжал говорить без них. Листочки гнало порывом ветра по сцене, но -- никто не шелохнулся. Ни сановники из ЦК КПСС, ни 902"Федин, ни 903"Чаковский... Генерал КГБ Ильин быстро поднялся, собрал бумажки и положил на трибуну рядом со мной; я покосился в его сторону. В глазах Ильина горело откровенное удовлетворение, мстительная радость: "Так им!" Я был поражен, но позднее узнал, что Ильин был разведчиком, затем Берия отозвал его и спрятал в тюрьму. На восемь лет. "Спасибо, что не кокнули", -- однажды сказал он. После реабилитации пристроили к писателям. Ильин жил у метро Сокол, я -- на одну станцию ближе, и как-то он, заметив, что я выхожу из Клуба, задержал свою машину и предложил довезти меня до дома. Я уже был опальным, едва ли не отовсюду исключенным -- при участии Ильина. Почти что вне закона. По дороге Ильин вытащил из бокового кармана пиджака фотокарточки дочек. Одной было лет десять, другой и того меньше. Видать, от второго брака, 904"послетюремного. Произнес вполголоса, чтоб шофер не слышал: "Из-за них и мучаюсь..." Я бросил подошедшему Иосифу убежденно: -- Прикажут ему -- он нас задавит. А без приказа... пакостить не будет! Иосиф выслушал меня и тихонько, ладонью подтолкнул в спину: мол, иди и не философствуй! Генерал Ильин, большой, усталый, в темном рабочем пиджаке, я никогда не видел его в форме, закрыл какую-то папку, сказал, что рукописи, не прошедшие 905"Главлит, я вывезти на Запад не смогу. И помочь он мне не в силах. Когда я поднялся с кресла, он спросил с незлой усмешечкой, читал ли я польского сатирика Ежи Леца. Процитировал поляка: -- "Ну, хорошо, ты пробьешь головой стену, но что ты будешь делать в соседней камере"... А? Я улыбнулся сдержанно, сказал, что останусь самим собой. Приспосабливаться не буду. -- Если бы хотел приспособиться, то легче бы к вам, Виктор Николаевич. На черта так далеко ехать! Он помолчал, сказал не без горечи, с нескрываемым участием: -- Тогда, Гриша, тебе будет там очень трудно. -- Вдруг пододвинул ко мне листок, на котором во время нашего разговора что-то писал. На листочке было набросано скорописью: "Есть у тебя рукопись об антисемитизме ЦК? Найдут -- аннулируют визу..." Ильин сжег неторопливо листочек, выглянул вслед за мной в коридор, объясняя строго официальным тоном, что справку-разрешение на вывоз моей пишущей машинки я должен взять в отделе кадров Союза писателей. Иначе не пройдет границу и пишущая машинка. И тут он увидел Иосифа 908"Гура, сидевшего на диванчике для посетителей. Потемнел лицом. Видать, 909"Гур не скрывал своего взгляда на генерала КГБ Ильина. -- Вы ко мне?! -- Товарищ Гур записан на двенадцать ноль-ноль! -- воскликнула секретарша, вскакивая на ноги. -- Не товарищ Гур, а господин Гур! -- прервал ее Иосиф. Ильин захлопнул тяжелую, обитую кожей дверь кабинета с такой силой, что секретарша втянула голову в плечи. Нахлынула предотъездная суета. Намаялся бы е книгами, если бы не Гуры. Пришли всем семейством. Навалились -- три тысячи томов увязали за вечер. Посмеялись над тем, что государственной ценностью, запрещенной к вызову, объявлены не только 914"первоиздания прошлого века, но и погромные брошюры Союза Михаила Архангела, кликушества 915"Пуришкевича, Шульгина, 916""Россова"... Иосиф Гур учил, как лучше рассовать 917""Россовых" в книжные стопы, чтоб сия госценность проскочила через таможню, где появились из-за наплыва евреев 918""шмональщики" из 919"Бутырской тюрьмы. Что там говорить, пригодился его каторжный опыт!.. Приехал дядя Исаак, нахохлившийся, как воробей под дождем. Нудил: -Иосиф! Они молодые! А тебя куда несет? Да еще с твоим характером. Убьют и виноватых не сыщешь! Наум рассмеялся: -- То-то его тут берегли! Отвезли багаж, последний раз услышал я радостное приветствие: "Гитлер вас не дорезал!" Услышал от здоровущей, как штангист, багажной кассирши Шереметьева. Она не могла, как уличный хулиган, крикнув, юркнуть в толпу. Она говорила только дозволенное. Проводины шли третьи сутки. Друзья сына, семнадцатилетние специалисты по птицам, бобрам и тушканчикам, горланили свои лесные песни. На другой день шептались перепуганные родственники, которых сын видел впервые. Затем пили и пели писатели, химики-органики и химики-неорганики, работавшие с моей женой Полиной четверть века. Наконец, изгнанные отовсюду евреи, которые голосили хором под гитарный перезвон о том, что с "детства мечтают они о стране, которую видели только во сне920"".. Дядя Исаак от огорчения заболел. Самые близкие ходили каждый день. Юра Домбровский пил и с диссидентами, и с сионистами, и с химиками. И плакал, утешал, добрая душа: -- Хуже не будет, ей-Богу! Звонил-чертыхался Александр Галич: болеет, а проститься с ним не пришли. -.Вы что, думаете, я -ссучился? Схватили из цветочницы букет подснежников, побежали к нему. Схлынула к ночи суета, осталось, лицом к лицу -- нервное ожидание. Прыжок в неизвестность. И добрый голос: "Хуже не будет, ей-Богу!" Провожали нас только "забубенные", ждущие выездной визы или тюрьмы. Писатели не выходили, глядели из окон десятиэтажного 925""творятника". Расплющенные стеклом носы казались свиными пятачками. Кто-то сказал: "Царство свиней..." Полина взглянула на него недобро. Мела поземка. Холодило. Снег засвистал и точно унес писательский городок. Лишь на шоссе заметили: впереди идет черная "Волга", замыкает черная "Волга". Полина зевнула нервно: -- Кончатся когда-нибудь эти почести?.. Аэропорт Шереметьево встретил гортанным клекотом. Сновали грузины в кепи-"аэродромах". Гуры прикатили вслед за нами, минуты через три. Вошли в зал вместе. -Гамарджоба, евреи! -- крикнул Иосиф Гур. -- Гагимарджос! -- деловито ответили мальчишки. Они сидели за пластиковыми цветными столиками кафе для иностранцев и сокрушали кастрюлями грецкие орехи. Милиционер пытался это безобразие прекратить, но грузинки в развевающихся цветных платьях кинулись на него коршунами, он почти побежал от них. -- Тяжелый народ! -- сказал он Иосифу. -- С гор, -- иронически поддакнул Иосиф. -- Советской власти не видели. -- Па-ачему не видели? -- возмущенно возразил стоявший рядом плотный, краснолицый грузин, похожий на гриб-боровик. С его широченного, больше, чем у всех, "аэродрома" капал талый снег. В руках "боровик" держал допотопный телевизор 930"КВН, перевязанный бельевой веревкой. -Ка-ак так советской власти не видели? Многие сидели!.. Сергуню провожала молодежь, семью Яши -- десятки пожилых и средних лет людей. Родные, соседи по дому, пациенты, обязанные хирургу Якову Натановичу жизнью и ставшие его друзьями. Всклокоченный после бессонной ночи Сергуня примчался с гитарой, которая висела у него за спиной на ремне, как автомат; взяв свой автомат наперевес, принялся отбивать в маршеобразном ритме неизменное: "Фараону, фараону говорю я..." Затем рванули в сотню молодых глоток: "Хава, Нагила Хава...", кружась, скача вокруг оторопевших милиционеров и хлопая в ладоши так резко, оглушительно, словно и впрямь началась залповая пальба. Кому-то захотелось подурачиться, он затопал-завертелся, голося полупьяно: -Тру-лю-лю, 939"тру-лю-лю, 940"тру-лю-- Тель-Авивскую тетю люблю... Сергуня протянул гитару Науму. Мол, твоя песня, ты и играй. Наум, не отходивший от отца, отмахнулся было. До шуток ли сейчас! Но вокруг началось столпотворение; казалось, само Шереметьево со всеми своими лайнерами и стеклянными аэровокзалами, слепившими желтыми солнечными бликами, тронулось праздничной, в огнях, каруселью. Наум побренчал рассеянно, далекий от крикливого веселья, набиравшего силу. Сергуня протолкался к Геуле, которая стояла неподалеку, обнявшись с Лией и всхлипывая. На пшеничную косу Геулы, закрученную на темени валиком, на ее белую, в первых морщинах, шею, сыпался снежок. Норковая шуба ее распахнулась. Геула не замечала этого, поеживаясь от ветра, который гнал-кружил поземку. Лия принялась застегивать ей шубу, плача: -- Ну, как ты будешь без меня?.. Сергуня покачивался взад-- вперед за спиной Геулы, потерся лбом о ее припорошенную сырую шубу, она не почувствовала, взял руку 953"-- не отняла. Так он и стоял, не выпуская ее руки. Наум скосил глаза на Сергуню. Глаза у Наума в последние недели запали. Не было в них неизменной "наумовой смешинки". А задержавшись на 956"Сергуне, стали и вовсе болезненно-печальными. Он затянул вдруг тихо, своим дребезжащим и высоким "бабьим957"" голосом: -- Мой друг уехал в Магадан, Снимите шляпу, снимите шляпу... Кто то закричал: -- Ты что, "Нема, не все дома"! Это к месту?! Давай свое "тру-- лю-- лю...". -- Вечно он выкинет какой-- нибудь номер! -- зароптал приплясывающий парень, останавливаясь и обмахиваясь кепкой. Наум будто и не слыхал недовольных голосов. "Мой друг уехал в Магадан" Владимира Высоцкого была любимой песней 960"Сергуни. Последние дни он только ее и бормотал. -- "...Уехал сам, уехал сам Не по этапу, не по этапу..." -- Вибрирующий тенорок Наума грустил и жалел брата. И удивлялся ему: сам бы он на такое не решился... Несколько голосов взывали к Сергуне, чтобы он отобрал у "этого ненормального" гитару. Сергей покачивался возле Геулы, ничего не видя, кроме нее, никому, кроме нее, не внимая, и Наум, скорее почувствовав, чем услышав недовольство окружающих, заголосил с вызовом, отчего его голос взвился фальцетом: -- ...Я буду петь под струнный звон Про то, что будет видеть он... ...В зале аэропорта Яша, взбудораженный, растерянный, целовался на прощанье с друзьями, которые все подъезжали и подъезжали на такси. Двое из друзей примчались на "Скорой помощи", один даже не успел снять халата. Они выскочили из "Скорой помощи", обняли Яшу, сунули ему коробку, завернутую в газету. Тот, что в халате, сказал: "Это от всех наших!" Расцеловались с ошеломленным Яшей и умчались на взревевшей сиреной "Скорой помощи". Пронзительные звуки сирены удалялись, слабели, затихали вдали прощальным салютом... На лице Яши застыла улыбка, добрая и виноватая, словно он просил прощенья за то, что оставляет своих друзей здесь, на этом грязном, в снежных натеках, полу московского аэровокзала, на который больше не ступит никогда. Я прежде всего о них вспомнил, о друзьях Яши, прочитав через много лет строчку поэта: "Аэропорт похож на крематорий..." Незнакомые люди обнимали Яшу, его жену, которая ежилась в своей длинной шубе из соболей, их малыша в клетчатом пальто с капюшоном и... старую женщину в облезлых каракулях, такую же полногрудую и величественную, как Регина. -Тещу взяли? -- вырвалось у меня. У тещи, видимо, был музыкальный слух. Она повернулась ко мне гордо, осанисто и сказала желчно: -- Если партия и правительство жаждут меня вытолкать, могу ли я, как старый член партии, ослушаться?! -- И она харкнула на пол, разъяренно и полновесно. -Гражданка! -- грозно воззвал к ней милиционер, стоявший у дверей. -- По с-сему с-случаю можно, -- донесся откуда-то свистящий добродушный голос, и милиционер успокоился. Когда объявили посадку, паводком хлынули грузины. И мы, и туристы, и милиционеры оказались отжатыми к стенам. Когда грузин внесло в проход, выяснилось, что весь аэропорт набит 963"гебистами. Стоят вдоль стен, топчутся за нашими спинами. Несколько знакомых физиономий тех, кто ходили по пятам. -- Гамарджоба! -- Иосиф махнул им рукой. -- Как вы тут без нас, горемычные? Не ответили. Его внимание привлек толстый портфель, стоявший на столике неподалеку от входа в таможенный зал. Портфель был с дыркой, в которой поблескивал объектив, нацеленный на провожающих. Иосиф оглядел его, воскликнул весело: -- 965"Эй! Шестерки, кто без присмотра оставил?! Оптика нынче дорогая! Тут же чьи-то руки схватили его, унесли. Иосиф расцеловался с Наумом и Гулей, оглянулся на стоявших у стен молодцов в новеньких, с иголочки, весенних пальто, поднял руку: -- Прощай, каторга! -- и шагнул к пограничникам. Гуры двинулись за ним, кроме Сергуни. Тот стоял недвижимо, застегивая щегольскую куртку из коричнево-желтой кожи, и беззвучно плакал. Подымался на цыпочки, чтобы толпа не заслоняла 967"е 968"е. Только сейчас я обратил внимание, как изменился Сергуня. Он стал тонок, как балетный танцор. И тут вдруг запищало что-то резко, безостановочно. Тревога! К проходу кинулись офицеры в зеленых околышах, таможенники. -- Расстегните пальто! -- приказал пограничник. Иосиф 970"Гур расстегнул пальто, усмехаясь. После реабилитации ему вернули все его награды: ордена 971""Красного знамени", "Отечественной войны", "Суворова III степени972""... От плеча до