пу. Она говорила только дозволенное. Проводины шли третьи сутки. Друзья сына, семнадцатилетние специалисты по птицам, бобрам и тушканчикам, горланили свои лесные песни. На другой день шептались перепуганные родственники, которых сын видел впервые. Затем пили и пели писатели, химики-органики и химики-неорганики, работавшие с моей женой Полиной четверть века. Наконец, изгнанные отовсюду евреи, которые голосили хором под гитарный перезвон о том, что с "детства мечтают они о стране, которую видели только во сне920"".. Дядя Исаак от огорчения заболел. Самые близкие ходили каждый день. Юра Домбровский пил и с диссидентами, и с сионистами, и с химиками. И плакал, утешал, добрая душа: -- Хуже не будет, ей-Богу! Звонил-чертыхался Александр Галич: болеет, а проститься с ним не пришли. -.Вы что, думаете, я -ссучился? Схватили из цветочницы букет подснежников, побежали к нему. Схлынула к ночи суета, осталось, лицом к лицу -- нервное ожидание. Прыжок в неизвестность. И добрый голос: "Хуже не будет, ей-Богу!" Провожали нас только "забубенные", ждущие выездной визы или тюрьмы. Писатели не выходили, глядели из окон десятиэтажного 925""творятника". Расплющенные стеклом носы казались свиными пятачками. Кто-то сказал: "Царство свиней..." Полина взглянула на него недобро. Мела поземка. Холодило. Снег засвистал и точно унес писательский городок. Лишь на шоссе заметили: впереди идет черная "Волга", замыкает черная "Волга". Полина зевнула нервно: -- Кончатся когда-нибудь эти почести?.. Аэропорт Шереметьево встретил гортанным клекотом. Сновали грузины в кепи-"аэродромах". Гуры прикатили вслед за нами, минуты через три. Вошли в зал вместе. -Гамарджоба, евреи! -- крикнул Иосиф Гур. -- Гагимарджос! -- деловито ответили мальчишки. Они сидели за пластиковыми цветными столиками кафе для иностранцев и сокрушали кастрюлями грецкие орехи. Милиционер пытался это безобразие прекратить, но грузинки в развевающихся цветных платьях кинулись на него коршунами, он почти побежал от них. -- Тяжелый народ! -- сказал он Иосифу. -- С гор, -- иронически поддакнул Иосиф. -- Советской власти не видели. -- Па-ачему не видели? -- возмущенно возразил стоявший рядом плотный, краснолицый грузин, похожий на гриб-боровик. С его широченного, больше, чем у всех, "аэродрома" капал талый снег. В руках "боровик" держал допотопный телевизор 930"КВН, перевязанный бельевой веревкой. -Ка-ак так советской власти не видели? Многие сидели!.. Сергуню провожала молодежь, семью Яши -- десятки пожилых и средних лет людей. Родные, соседи по дому, пациенты, обязанные хирургу Якову Натановичу жизнью и ставшие его друзьями. Всклокоченный после бессонной ночи Сергуня примчался с гитарой, которая висела у него за спиной на ремне, как автомат; взяв свой автомат наперевес, принялся отбивать в маршеобразном ритме неизменное: "Фараону, фараону говорю я..." Затем рванули в сотню молодых глоток: "Хава, Нагила Хава...", кружась, скача вокруг оторопевших милиционеров и хлопая в ладоши так резко, оглушительно, словно и впрямь началась залповая пальба. Кому-то захотелось подурачиться, он затопал-завертелся, голося полупьяно: -Тру-лю-лю, 939"тру-лю-лю, 940"тру-лю-- Тель-Авивскую тетю люблю... Сергуня протянул гитару Науму. Мол, твоя песня, ты и играй. Наум, не отходивший от отца, отмахнулся было. До шуток ли сейчас! Но вокруг началось столпотворение; казалось, само Шереметьево со всеми своими лайнерами и стеклянными аэровокзалами, слепившими желтыми солнечными бликами, тронулось праздничной, в огнях, каруселью. Наум побренчал рассеянно, далекий от крикливого веселья, набиравшего силу. Сергуня протолкался к Геуле, которая стояла неподалеку, обнявшись с Лией и всхлипывая. На пшеничную косу Геулы, закрученную на темени валиком, на ее белую, в первых морщинах, шею, сыпался снежок. Норковая шуба ее распахнулась. Геула не замечала этого, поеживаясь от ветра, который гнал-кружил поземку. Лия принялась застегивать ей шубу, плача: -- Ну, как ты будешь без меня?.. Сергуня покачивался взад-- вперед за спиной Геулы, потерся лбом о ее припорошенную сырую шубу, она не почувствовала, взял руку 953"-- не отняла. Так он и стоял, не выпуская ее руки. Наум скосил глаза на Сергуню. Глаза у Наума в последние недели запали. Не было в них неизменной "наумовой смешинки". А задержавшись на 956"Сергуне, стали и вовсе болезненно-печальными. Он затянул вдруг тихо, своим дребезжащим и высоким "бабьим957"" голосом: -- Мой друг уехал в Магадан, Снимите шляпу, снимите шляпу... Кто то закричал: -- Ты что, "Нема, не все дома"! Это к месту?! Давай свое "тру-- лю-- лю...". -- Вечно он выкинет какой-- нибудь номер! -- зароптал приплясывающий парень, останавливаясь и обмахиваясь кепкой. Наум будто и не слыхал недовольных голосов. "Мой друг уехал в Магадан" Владимира Высоцкого была любимой песней 960"Сергуни. Последние дни он только ее и бормотал. -- "...Уехал сам, уехал сам Не по этапу, не по этапу..." -- Вибрирующий тенорок Наума грустил и жалел брата. И удивлялся ему: сам бы он на такое не решился... Несколько голосов взывали к Сергуне, чтобы он отобрал у "этого ненормального" гитару. Сергей покачивался возле Геулы, ничего не видя, кроме нее, никому, кроме нее, не внимая, и Наум, скорее почувствовав, чем услышав недовольство окружающих, заголосил с вызовом, отчего его голос взвился фальцетом: -- ...Я буду петь под струнный звон Про то, что будет видеть он... ...В зале аэропорта Яша, взбудораженный, растерянный, целовался на прощанье с друзьями, которые все подъезжали и подъезжали на такси. Двое из друзей примчались на "Скорой помощи", один даже не успел снять халата. Они выскочили из "Скорой помощи", обняли Яшу, сунули ему коробку, завернутую в газету. Тот, что в халате, сказал: "Это от всех наших!" Расцеловались с ошеломленным Яшей и умчались на взревевшей сиреной "Скорой помощи". Пронзительные звуки сирены удалялись, слабели, затихали вдали прощальным салютом... На лице Яши застыла улыбка, добрая и виноватая, словно он просил прощенья за то, что оставляет своих друзей здесь, на этом грязном, в снежных натеках, полу московского аэровокзала, на который больше не ступит никогда. Я прежде всего о них вспомнил, о друзьях Яши, прочитав через много лет строчку поэта: "Аэропорт похож на крематорий..." Незнакомые люди обнимали Яшу, его жену, которая ежилась в своей длинной шубе из соболей, их малыша в клетчатом пальто с капюшоном и... старую женщину в облезлых каракулях, такую же полногрудую и величественную, как Регина. -Тещу взяли? -- вырвалось у меня. У тещи, видимо, был музыкальный слух. Она повернулась ко мне гордо, осанисто и сказала желчно: -- Если партия и правительство жаждут меня вытолкать, могу ли я, как старый член партии, ослушаться?! -- И она харкнула на пол, разъяренно и полновесно. -Гражданка! -- грозно воззвал к ней милиционер, стоявший у дверей. -- По с-сему с-случаю можно, -- донесся откуда-то свистящий добродушный голос, и милиционер успокоился. Когда объявили посадку, паводком хлынули грузины. И мы, и туристы, и милиционеры оказались отжатыми к стенам. Когда грузин внесло в проход, выяснилось, что весь аэропорт набит 963"гебистами. Стоят вдоль стен, топчутся за нашими спинами. Несколько знакомых физиономий тех, кто ходили по пятам. -- Гамарджоба! -- Иосиф махнул им рукой. -- Как вы тут без нас, горемычные? Не ответили. Его внимание привлек толстый портфель, стоявший на столике неподалеку от входа в таможенный зал. Портфель был с дыркой, в которой поблескивал объектив, нацеленный на провожающих. Иосиф оглядел его, воскликнул весело: -- 965"Эй! Шестерки, кто без присмотра оставил?! Оптика нынче дорогая! Тут же чьи-то руки схватили его, унесли. Иосиф расцеловался с Наумом и Гулей, оглянулся на стоявших у стен молодцов в новеньких, с иголочки, весенних пальто, поднял руку: -- Прощай, каторга! -- и шагнул к пограничникам. Гуры двинулись за ним, кроме Сергуни. Тот стоял недвижимо, застегивая щегольскую куртку из коричнево-желтой кожи, и беззвучно плакал. Подымался на цыпочки, чтобы толпа не заслоняла 967"е 968"е. Только сейчас я обратил внимание, как изменился Сергуня. Он стал тонок, как балетный танцор. И тут вдруг запищало что-то резко, безостановочно. Тревога! К проходу кинулись офицеры в зеленых околышах, таможенники. -- Расстегните пальто! -- приказал пограничник. Иосиф 970"Гур расстегнул пальто, усмехаясь. После реабилитации ему вернули все его награды: ордена 971""Красного знамени", "Отечественной войны", "Суворова III степени972""... От плеча до плеча. Это были награды за войну с нацистами, -- Иосиф гордился ими. Офицер оторопело смотрел на грудь Иосифа. -- И вы... вы... в ...Израиль? Мы потянулись вслед за Иосифом. Задержались только возле плачущего старика. Старик держал в руках коробку с урной. Сколько провожал в Израиль, к каждому рейсу подъезжали один-- два человека с урнами. Сотни тысяч, может быть, миллион евреев не дождались... Старика не могли унять. Оказалось, таможенник открыл урну с прахом его жены и помешал пепел карандашом, -- не запрятаны ли там драгоценности? Солдат-- пограничник кричал, чтоб старик проходил, но тот не двигался. Плечи его тряслись. Он повторял, размазывая слезы по измож974"денному, землистого цвета лицу: -- Она хотела ехать. Я не хотел ехать!.. Теперь я понимаю, где я жил! Теперь я понимаю, где жил!.. Иосиф и Яша взяли его под руки, повели к выходу на летное поле, где насвистывал, 975"взвихривая снег, предпоследний мартовский денек. Самолет "Аэрофлота" стоял, окутанный поземкой -- фантастическая помесь акулы и консервной банки. Под трапом чернела "Волга". Служебная, с 976"гебешными буквами 977""МОЦ" перед номером. Иосиф Гур напрягся внутренне, прошел, не замедляя хода. Только чуть побледнел. В самолете царил вокзальный гул. Черноголовые ребятишки бегали взапуски по проходу, женщины окликали их зычно, порой с такой экспрессией, что мы вздрагивали. Трап начал было отъезжать, но приблизился к самолету снова. Ввалились опоздавшие. Бородатый, с татарскими скулами верзила -- инженер-мостовик Моисей Каплун, с которым познакомились в 978"ОВИРе. Его худенькая жена с чуть надменным и тонким лицом. Сын, такой же огромный, плечистый, как его отец. И -- усохшая, добродушная теща. Все они были в синих лыжных свитерах с белым олимпийским кольцом у шеи; каждый держал по паре дорогих финских лыж. Это вызвало общий хохот. -- В Израиль?! -воскликнул Иосиф недоуменно. -- На мировое первенство мостовиков-лыжников?.. Оказалось, что смеяться было совершенно нечему. В Вене Каплун разговорился; сказал, они удрали от допроса, который неизвестно к чему бы привел... Моисея Каплуна вызвали в КГБ на завтра. Он успел поменять билет на сегодня. Каплуны вышли из дома в свитерах, с 979"лыжами, без чемоданов, стараясь не глядеть в сторону черной "Волги", дежурившей у подъезда. И так они ворвались, в последнюю минуту, в самолет. Как в подмосковную электричку. С лыжами... -- Я зубную щетку сунул в карман, -- торжественно объявил сын Каплуна. -- Единственное, что в Израиле пригодится. Двери закрыли и вдруг 980"снова торопливо открыли: влетела, запыхавшись, круглолицая мясистая дама в мокрой шубе из скунса, с румянцем во всю щеку. Лицо типовое, с обложки журнала "Огонек" 981"хрущевских времен, когда любили давать на обложках породистых доярок с Золотыми звездами героев труда. Из 982"дипкорпуса, видать. Оглядела самолет и дико закричала: -- С кем меня посадил?! Они меня зарежут в Вене! Иосиф вскочил, как уколотый. -Мадам! -- вырвалось у него в ярости. -- Чтоб до Вены вы не открывали рта! Дипкорпус затих. Самолет отрывался от России, - пятьдесят лет я прожил здесь, воевал за нее, все мои друзья и недруги -- тут... Припав к иллюминатору, я глядел на нее в последний раз. Замелькали огромной, казалось, до небес огромной решеткой железные прутья ограды. За ними -толпа провожающих, а сверху, на перекладине, стоял Наум Гур, которого придерживали за ноги, и он возвышался надо всеми: он должен был немедля сообщить 984""коррам", если бы кого-- нибудь из нас поместили не в самолет, а в черную "Волгу" за трапом... 985"Сергуня глядел в иллюминатор, плача беззвучно, нервно, не утирая слез. 986"Лия, сидевшая сзади него, положила ему руку на плечо. Он ухватился за руку матери и потихоньку затих. По другую сторону прохода расположился Яша с приоткрытым докторским саквояжем у ног, рядом с ним -- старик, плакавший в Шереметьево. Яша дал ему легкое снотворное, и старик задремал, шумно, с хрипом посапывая. Моторов почти не было слышно, гортанный клекот детей и матерей, пытавшихся их усмирить, глушил все. -- 987"Сулико!.. 988"Дарико!.. -звенели пощечины, и в дружном реве мальчишек рев моторов тонул окончательно. Сергуня повернул голову к 989"Лие и прокричал испуганно: -- Если это евреи, то эскимосы мне ближе... У Иосифа дернулась рука. Казалось, он ударит Сергея. Он сильно ударил самого себя по колену. Шея его стала красной. Сергуня не проронил больше ни слова. До самой Вены. Когда самолет встряхнуло о посадочную полосу, Иосиф отстегнулся и сказал, наклоняясь ко мне: -- Если можешь, выскочи с грузинским паводком! Не успеешь, сразу за ними. Замыкаю -я. -- Брось, Иосиф! -- начал я нервно-благодушно. -- Территорию Советского Союза мы покидаем в таком порядке, -- повторил он непререкаемо. В Москве свистела поземка. Пограничники у трапа били сапогом о сапог, чтобы не окоченеть. А здесь зеленела трава. Было тепло. Весна, которой заждались. Грузинские евреи спешили куда-то кричащей, плотно сбитой толпой. Мы медленно двигались по свежей траве, касаясь ее ладонями и вдыхая весенние запахи. Под эскортом лыжников, которые несли свои лыжи на плече, как старинные мушкеты. Затем остановились и стали удивленно озираться. Где же наша новая родня?.. И тут увидели бегущую от аэровокзала фигуру. Лысоватый коротконогий человечек кричал издалека, нарочито бодро: -- Шалом, дорогие! Шалом, говорю, дорогие! Мы все втянулись по одному в галдящий аэропорт. Каждого пассажира рейса Москва-- Вена снимал кинооператор, стоявший за никелированным барьерчиком в полумраке. -- 990""Пентагон не дремлет, он на стреме991"", -- 992"Сергуня продекламировал 993"Галича, и все засмеялись. За стеклянными окнами, со стороны города, нас ждали знакомые. Вероника и Юра Штейны с детьми, прилетевшие в Вену неделю назад, еще какие-то люди. Они стали махать нам: мол, идите к нам. В Москве, когда провожали Штейнов, разыгрался скандал. У них отнимали все фотографии с 994"Солженицыным. Они не отдавали. У Юры было каменное лицо. Фотографии у него можно было отобрать только с жизнью. Теперь Юра был необычайно благодушен, почти весел. В руках он держал маленькие красные книжечки. Он сунул их нам, Иосифу Гуру, еще кому-то, кто вышел вслед за нами. Оказалось, это 995""Хроника текущих событий996"", изданная на Западе. До сих пор мы встречались лишь с "Хроникой" машинописной. Слепые экземпляры на папиросной бумаге. Мой сын подбросил книжицу на ладони, как горячий уголь. Раскрыл, стал читать вслух и вдруг, увидев незнакомых, быстро сунул книжицу в боковой карман. Иосиф осмыслил этот жест моего сына первым. Засмеялся, обнял его за плечи.-- Ефим! Кончилась советская власть! Можно не бояться! Даже с "Хроникой" в руках. Штейны ехали в Америку. Мы их жалели. Мы едем домой, а они -- куда? Иосиф долго озирался, искал кого-то. Наконец, наткнулся на низенького человека в ворсистом пальто цвета "выжженной пустыни", по мрачноватому определению 997"Сергуни. "Выжженная пустыня" и оказалась представителем израильского посольства. Мы не знали, о чем они толкуют, хотя догадаться было не трудно: Иосиф надорвал подкладку кожаной куртки, вытащил оттуда письма Наума и 998"Геулы. Отдал их "пустыне", прося о чем-то 999". В ответ покачивание головой: 1000""Нет, нет". Иосиф взял письма обратно, вернулся внешне спокойным. Ни слова ни сказал при "чужих". И только садясь в автобус, который отвозил нас в замок 1001"Шенау, сказал мне вполголоса: 1002"-- Дов, увы, прав! Могила!.. Сами будем искать пути. Мы входили в этот большой, с голубоватыми стеклами, туристский автобус с торжественной медлительностью. Каплуны несли свои лыжи, как знамя. ...Когда въехали в замок Шенау с королевским парком, огражденным в те годы лишь зеленью, "гриб-боровик" выскочил из автобуса первым. Он стоял у дверцы и одарял каждого выходившего бананом и чаркой грузинского самогона-чачи, от которой резко разило сивухой. Сын "боровика" сновал тут же, с пузатой бутылью чачи и наливал жаждущим по второй. -1003"Начынаем новый 1004"жызнь! -- бормотал отец. -- Всем израильтянам по братски. Пока толпились около столовой, Иосиф подтрунивал над "боровиком", который не расставался со своим древним 1005"КВН, перевязанным бельевой веревкой. -- Слушай, 1006"кацо... Как тебя?.. 1007"Сулико? 1008"Сулико, зачем тебе КВН? Он принимает только советскую пропаганду. -- Зачем так говоришь, дорогой! Это память о России. Дорогой память! Наконец, нас впустили в огромную, амбарного типа комнату, по периметру которой были расставлены столы, накрытые белы