редстоит преодолеть. И нам, возможно, также. Я зову его, но он машет, мол, не беспокойся: к нему подходит девчушка в блеклых джинсах, разодранных сзади по моде, то есть, в клочья. Как камни, перекатывает во рту свои американские 1057""р-- р": -- 1058"Ар-- р 1059"ю 1060"р-рашен 1061"джу?.. О, 1062"Москоу! -- слышу. Лет ей семнадцать. Как и сыну. Видать, впервые выпустили ее из дома мир поглядеть. Сын смотрит на меня умоляюще: -- Я 1063"поупражняюсь в английском, а? Юности легче. А мы еще там, в России. Молчит Иосиф Гур. Губы поджаты. От 1065"подносика с едой отказался... Яша взял отцовскую руку, пощупал пульс. "Вздремни", -- сказал. Иосиф ответил вполголоса: -С-с-с ума сошел? Я каждый день выхожу из Египетского плена? -- Сергуня нюхает зеленую кашицу авокадо и, старый гурман, жмурится от удовольствия. И... отдает Регине. Регина сидит рядом с мужем, натянутая, как струна. Животик у нее округлился. "Сын будет 1067"саброй, -- Яша сообщил мне об этом очень гордо. Еще в Москве. Сергей называет Регину "мадам 1068"Аш бомб". Вряд ли потому, что покойный отец ее был известным физиком-атомщиком, скорее за "взрывной" характер. Этот характер (от тещи подарочек) привел к тому, что Регина ушла от Яши к ученику отца, который поселил ее на Черном море, вдали от атомного НИИ на Урале, каждый выходной прилетал к ней. А год назад Регина бросила всех своих атомщиков, привезла к Яше его сына Олежку, Олененка и тещу. "Мне от атомного века больше ничего не надо", -- шутил Яша, и кто знает, не появись у него яростной и властной Регины, решился ли бы он отрезать всю свою прошлую жизнь, как хирургическим скальпелем. Все Гуры приняли Регину, кроме Сергуни. Сергуня, однолюб, недоброжелательно поглядывал на то, как уплетало авокадо "сие волоокое диво", как подумал он. -- "Это вам не Гуля..." Яша поднялся с кресла, разминая прямоугольную, широкую, что в плечах, что в талии, спину. Поравнявшись со мной, попросил двинуться за ним. Хвост "Боинга" вибрировал, и вместе с самолетной вибрацией дрожала записка, которую Яша держал в руках. На записке было начертано торопливо: "Семен Лады1073"женский, 54 года, инвалид войны". Яша кивнул в сторону полуоблезлого пепельного затылка на дряблой и красной шее. -- Это он! И рассказал, что у него был на проводах русский диссидент, -- он назвал очень известное имя, -- диссидент этот просил передать кому надо, что Семен Ладыженский получал пенсию в шестьдесят рублей. А теперь жена будет получать за него 120 рублей. Каждый месяц... Сведения точные. Яша мял записку в руке, прокричал мне в ухо: -- А вдруг ошибка? Или кто-то сводит счеты? Вдруг -- и того хуже! -- провокация? Лубянка есть Лубянка... Я развел руками. Советов тут давать нельзя. Поступай, как знаешь. Не знаю, как поступил Яша, но, забегая вперед, скажу, что ровно через год инвалид войны Семен Ладыженский оказался вдруг в Вене, умывая слезами порог советского посольства. "Пустите обратно! Простите измену!" Пустили, конечно... Семен Ладыженский давал в Москве интервью про то, как он 1075""попался на удочку сионистов, будь они прокляты! А теперь ему хорошо1076"..' Так и написал интервьюер в московской газете: 1077"".Хорошо ему идти по Ордынке". Этого можно было ожидать. Но вот того, что произошло затем, предвидеть было невозможно. "Фантастика!" -- воскликнет 1079"Шауль 1080"бен Ами, специальный представитель правительства Израиля. Увы, не фантастика. Еврейская судьба, к которой еще вернемся... Яша пытался проведать своего терьера 1081"Посю, который летел в деревянной клетке в багажном отделении. Общение с Посей на высоте десять тысяч метров не было предусмотрено, и Яша извелся. 1082""Пося -- совесть семьи, -- сказал Яша. -- Защищает тех, на кого кричат. Могу я выжить без такой собаки?" -- он засмеялся тихо и счастливо. Принялся рассказывать о 1083"Посе. Богиня в синей униформе сообщила, что под нами Средиземное море. Все потянулись к темным иллюминаторам, смотрели вниз, в темноту ночи, завороженно, и вдруг где-- то впереди возникла тихая, на тонкой ноте, грузинская песня. Сперва один голос затянул мелодию, к нему присоединился другой, низкий, почти бас и вот уже едва ль не весь самолет завел старинную грузинскую песню о светлячке, который стал виден в ночи. Поют одухотворенно. Глаза где-то далеко-далеко. -- Они все религиозные? -- спрашивает яшина теща. Иосиф кивает. Да, конечно, они не просто летят в Израиль. Они возвращаются в страну обетованную, где реки текут молоком и медом... И волк лежит мирно рядом с козленком, и... -- Он еще долго, все тише и тише, для самого себя, произносит стро1085"фы Библии, и по его расширившимся, влажным глазам видно, что душой он вместе с поющими, хотя и не в силах подпевать с тех пор, как пуля охранника прострелила ему горло. Песня не утихает и час, и полтора. Чуть заалело на востоке, и песня будто светлела: не то поют люди, не то молятся. А кто-то и точно молится -- молится страстно, одержимо. Забыв о скарбе, о женах, о земной тщете. Молитвенная песня восхода. Торжественное чувство охватывает нас, погруженных ранее в свои воспоминания и тревоги. Мы не понимаем слов, но внимаем им. Исчезла сонливость. Исчезло будничное, суетное. Мы пытаемся подтягиват1086"ь, вторить чужим словам, чужой вере. Может ли кто отвернуться от столь зримого и теплого, как дрожащий воздух над костром, ощущения счастья? А мы счастливы сейчас, в этой, чудилось, неземной птице, поднявшейся на такие высоты, откуда, видно, очень близко до Бога... -- Эти 1087"кацо больше евреи, чем мы, -- шепчет мне Сергуня, проталкиваясь в проходе, где сидят недвижимо, раскрыв рты, дети. Даже 1090"егс пробрало. Я никогда не видел столько счастливых людей вместе. Разве чтo на войне? В День Победы?.. Кому-то хочется плясать, его унимают. Пес1092"ня все звучит и звучит. Вступает, вплетается в хор солнечный баритон который весь, до краев, -- надежда, мольба, счастье... Самолет приземляется в рассвет. И сразу загудело, как в шмелином гнезде. Стюард из-за своей занавески тянет руку. Три пальца сложены щепотью, он покачивает ими. Впервые я увидел этот израиль1094"ский жест, который затем сопровождал нас на Святой земле, куда 1095"бы мы не пошли. 1096""Савланут! Терпение! Зачем торопиться?.. 1097"Савланут!" Девчушка-американка, глядя на красное рассветное небо 1098"Израиля, повторяет в экстазе: -- Я такая счастливая! Я такая счастливая! Навстречу торопится рабочий аэропорта в белом комбинезоне. Он вероятно, подумал, что его о чем-то спрашивают. Повернул небритое, 1099"с масляным пятном, лицо к девчушке: -- Что? -- Я такая счастливая! Такая счастливая! Рабочий кинулся дальше, бросив сердито: -Прекрасно, что в этой стране есть хоть один счастливый человек! ...На белом громоздком трапе с надписью "Эль-Аль", притиснувшись сбоку, рядом с водителем, мчал Дов. Так он и приблизился 1104"вплотную к самолету вместе с лестницей. Пока он ждал Гуров, подъехали 1105"два "Виллиса", набитые корреспондентами с фото и телекамерами. Дов1106"у было не до них. Пожалуй, он и не заметил их. Кинулся, нет, даже не 1107"кинулся -- прыгнул на шею отцу. Так его и засняли -- в полете. На друго1108"й день в американских, английских, итальянских газетах появились 1109"снимки: "Счастье семьи Гуров". Лицо 1110"Дова, отца. Они были 1111"зареваны. 1112"Господи, какое это было торжество! 1113"Откричала Америка Гуров. 1114"Кончилась для них бесконечная Воркута. Они вернулись домой. Яша повертел Дова, пощупал мешки под его глазами, спросил: -- Поздоровел? В ответ Дов так хлопнул Яшу ладонью между лопаток, что у того занялся дух. Яша повторил уже совершенно уверенно: -- Поздоровел!..Жену показывай! Кто за такую образину решился 1117"замуж выйти? Дов захохотал, сообщил, что отца пришли встречать многие старые сионисты, зеки-воркутинцы, поэты-идишисты. Но не пускают ни кого. "И моя там!" -- и махнул рукой в сторону аэропорта, пламенев1121"шего на солнце. Действительно, на крыше, вдоль металлической ограды, стоят в свободных позах, кто как, солдаты с автоматами.1123". -- Террористов боятся? -- спросил Иосиф. -- Родственников! -- Ко-го? -- хором воскликнули мы. -Родственников! С мешками, полными советов. Пока родственники за оцеплением, тут вас и брать. Тепленькими. Глупышами. -- Дов, что ты мелешь? Подъехала крытая машина с какими-то наблюдателями, и Дов, оттянув отца от лестницы, зашептал ему на ухо. Иосиф отстранил 1126"Дова, смеясь: -- Ты тоже с мешком, полным советов? Мы -- у себя! Пусть идет, как идет! Высыпали грузинские евреи, говорившие вполголоса, почти не дергавшие детей. Несколько высохших, пепельных старцев в черных кипах встали на колени, целуя горячий, в масляных пятнах, бетон. За ними опустились на колени молодые в своих клетчатых "аэродромах". Закачались в молитве. Последним рухнул тучный 1127"Сулико, прижимая к груди кожаный чемоданчик типа "Дипломат". Кажется, 1128"Жаботинский мечтал, чтобы у евреев были свои воры и проститутки. Как у всех народов!.. Пожалуйста! Привезли 1129"бо-ольшого специалиста. Кто-то запел гортанно и страстно, воздевая руки к небу. Притихли даже техники в белых комбинезонах. Перестали кричать и ругаться. Иосиф не слушал 1130"Дова, который продолжал что-то втолковывать отцу. Широкое, грубоватое лицо его было просветленным. Таким я не видел его никогда. Я же просто не выходил из клинического состояния эйфории. В особое умиление меня привел коричневый еврей-полицейский. Большой, спокойный, с радиопередатчиком и огромным оперным пистолетом в брезентовой кобуре. Власть! Какой-то израильский офицер с двумя шпалами на зеленых погончиках встречает мать. Мать говорит по-русски. Сын отвечает на иврите. -- Господи Боже, -- вздыхает 1131"Лия, -- за что ты так разбросал нас? Сын с матерью объясняются на разных языках... Иосиф! -- кричит она. -- Телеграмму 1132"Геуле и Науму! Мы направились было к стеклянным стенам аэропорта Лод, куда тянулись нарядные, с кодаками, туристы с самолета "Пан 1134"Американ". Нас задержали, сбили плотной толпой и повели в сторону от стеклянной цивилизации через огороженный металлической сеткой проход в мрачноватый зал на втором этаже, похожий на деревенское кино в российской глубинке. Длинные деревянные скамьи. Многие, сидя, спят, время от времени вздрагивая и глядя перед собой. Дети хнычут. Кино! Только вместо экрана дощатая дверь, в которую вызывают мужчин. Только мужчин -- глав семейств. Заспанная девчонка с трудом произносит необычные для Израиля фамилии: -- 1135"Гогошвили, 1136"Гришашвили, 1137"Андроникашвили... Наш знакомец Сулико шепчет кому-то: -Первое, что предложат, откажись. Хорошее сразу не предлагают. За дверью кричат, бранятся. Впрочем, возможно, и не бранятся. Однажды в Сухуми я видел дико орущих мужчин, которые, казалось, вот-- вот пустят в ход кинжалы. Оказалось, они приглашали друг друга в гости... Лия с головным платком на плечах, растрепанная, двинулась в сторону уборной, от которой несло хлоркой. В уборную выпускали по одному человеку. Лия оглянулась на парня с автоматом. -- Зачем ты идешь со мной? В самом деле, зачем? Уборная тут же в коридорчике, и там, у лесенки, ведущей вниз, тоже стоит солдат. Мы сидели молча и неотрывно смотрели на дверь-экран. И каждый видел свое кино. Иосиф ощупал деревянную лавку. Точь-в-точь, как на вахте у 1139"вохры. Зеков пригоняли убирать, приходилось двигать тяжелые скамьи. Запах барачный, застойный. Запах беды. На оправку ведут, как на пересылке. За спиной "попка". Чего ж они не придумали повеселее? Бедная страна?.. -- Последний барак перед свободой, -- бодро говорит мой сын, поглядывая в оконце. Регина плакала, прижимая к лицу кружевной платочек. Нет, она не жалела, что приехала в этот немыслимый сарай. В конце концов они уйдут из этого вонючего загона. Она с Яшей, слава Богу! Но куда уйти от острого чувства вины: ей счастье, а братьям? Старшего уже изгнали из армии, из партии. Младшего, конечно, вышвырнут из академического института. "Допуск" отняли. Была благополучная семья, и все прахом. Она не могла сдержать слез, голова ее тряслась. Яша бросился к грубо сколоченному из неровных досок столу, на котором стояли бумажные стаканчики и стеклянные банки с апельсиновым соком, нес в дрожащей руке, 1142"плеская. Теща взяла стаканчик, поблагодарила, выпила. -- При чем тут ты, дочурка, -- слышался ее приглушенный низкий голос. -- Если бы я осталась, никто бы их пальцем не тронул. В 37-ом за квартиру убивали, сейчас выбрасывают за границу. Либерализм! Перестань, говорю!.. Можно жить в стране, где тебя вышвыривают из квартиры, а вдогонку вопят об измене Родине? Сергуня устроился в последнем ряду, безучастный ко всему, глядел в пыльное окно, за которым ревели "Боинги". У жены Каплуна по-прежнему лицо, как из парилки. Ей, видно, невыносимо жарко. Она не может снять лыжного свитера, заменить его нечем. Она смотрит на дверь и глотает таблетки. Рядом вертится на скамье ее мать в лыжных штанах. У матери доброе, морщинистое лицо русской крестьянки, которую в первый раз привели в зоопарк. А то вдруг ссутулится, 1144"пригорюнясь... Я тоже смотрел свое кино. Я жалел отца. Отец остался там, за чертой. Я не был с ним близок. Он развелся с матерью, когда мне не исполнилось и трех лет. Прожил затем жизнь бобылем. Мы встречались редко. Я считал его злейшим контриком. Изумлялся ярости, с которой он, слесарь-юстировщик, потомственный рабочий, крыл советскую власть. И в Бога, и в душу крыл... И только лет пять назад, услышав по "Голосу Америки" о том, что я стал писателем опальным, явился к нам с пол-литром и рассказал, почему он так любит их... В 23-ем году служил он действительную в погранвойсках на Днестре. Редкие выстрелы в теплой ночи. 1145"Кресть1146"яне-контрабандисты, которые пытаются по старинке откупиться от стражи: 1147""Товарищок, возьми сала!1148"" И вдруг подняли заставу по тревоге, отделили половину красноармейцев, увезли в Одессу. На две недели. Поставили на вышках одесской тюрьмы. Две недели смотрел отец сверху на то, как привозили в крытых машинах после облав. И сразу на задний двор. Без суда... Как протащили по земле за бороду священника. Как топтали женщин. И открылось рабочему пареньку, кто пришел к власти. Подступило к горлу.... А уезжать не собирался. "В семьдесят лет, сказал, как раз пора себе гроб сколачивать. Я свою судьбу проворонил". Мои мысли прервала жена, думавшая свое: -- Ты знаешь, сколько людей прочитали рукопись "Заложников"? Я кивнул. Давал читать самым близким. По секрету. Друзьям Полины, Юре 1151"Домбровскому, Александру 1152"Беку... Даже 1153"Галичу не дал, люто обидев его этим. 1154"Галич пил зверски, а что у трезвого на уме, у пьяного на языке. В списочке, который набросал, помнится, было девять душ. В самолете Полина подсчитала, что вместе с женами писателей, их взрослыми детьми это пятьдесят два человека. -- И никто нас не продал, -- горячо шепнула она. -- Господи, будут ли у нас когда-нибудь такие друзья? -- Она глядела на 1155"дощатую дверь, а думала об оставленных друзьях. Выделяя тех, кто в беде, кому надо помогать. В душном "предбаннике" оставалось еще около ста человек. Почти все неотрывно глядели на дверь, как на экран, и каждый видел свое. Стало невыносимо жарко. Плакали дети. Старику в черной кипе, которого опекал Яша, стало плохо. Яша и Сергуня вынесли его на воздух, отстранив жестом солдата. Обострился, загустел запах казармы, пота, камфары. Когда меня вызвали, я шел к дверям, пошатываясь, измученный, оглушенный. Солдат, стоявший за дверью, показал жестом, чтоб я двигался вдоль столов. Я брел вслед за другими мимо канцелярских столов и механически подписывал бумаги. Все они были на иврите. С копиями и печатями. Ни переводов, ни объяснений. -- Может, это смертный приговор самому себе? -- спросил я унылого мужчину в косоворотке. -- Багаж! -- рявкнул он. Больше я не спрашивал. Только года через два узнал, что где-то среди багажных квитанций и синей книжечки на налоговые льготы новичкам, среди страховок и долгов за школу, в которую повезут, подписал, не ведая этого, как и все остальные, 1158"прось1159"бу об израильском гражданстве. Для себя, жены, сына, матери... -- Поедешь в Нетанию! -- просипел кто-то по-русски. Я впервые оторвал глаза от кипы бумаг и вздрогнул: у меня вдруг появилось ощущение, что я еще т а 1161"м. Лицо, как тугой коричневый мяч. Без глаз. Лицо 1162"партследователя Иванова из 1163"МК партии. Я ответил, что поеду куда угодно. Единственное, о чем прошу -- чтобы мать жила отдельно. У нее в Москве была своя комната, и мать в страхе, что потеряла ее. Свою многолетнюю мечту и богатство... Я твердо обещал ей1164", что это богатство матери вернут. Тем более, что в передаче "Кол 1165"Исраэль" из Иерусалима... Договорить не дал. Закричал вдруг так, словно я замахнулся на него ножом: -- Ишь ка-ак! А может, вам каждому по вилле?! С коврами и кондиционером?! Мамочке виллу! Сыночку виллу в два этажа! И миллион на мелкие расходы?! Я огляделся растерянно. За соседними столами будто и не слышали, подсовывали проходившим мимо них бумаги на иврите, т