олголоса, почти не дергавшие детей. Несколько высохших, пепельных старцев в черных кипах встали на колени, целуя горячий, в масляных пятнах, бетон. За ними опустились на колени молодые в своих клетчатых "аэродромах". Закачались в молитве. Последним рухнул тучный 1127"Сулико, прижимая к груди кожаный чемоданчик типа "Дипломат". Кажется, 1128"Жаботинский мечтал, чтобы у евреев были свои воры и проститутки. Как у всех народов!.. Пожалуйста! Привезли 1129"бо-ольшого специалиста. Кто-то запел гортанно и страстно, воздевая руки к небу. Притихли даже техники в белых комбинезонах. Перестали кричать и ругаться. Иосиф не слушал 1130"Дова, который продолжал что-то втолковывать отцу. Широкое, грубоватое лицо его было просветленным. Таким я не видел его никогда. Я же просто не выходил из клинического состояния эйфории. В особое умиление меня привел коричневый еврей-полицейский. Большой, спокойный, с радиопередатчиком и огромным оперным пистолетом в брезентовой кобуре. Власть! Какой-то израильский офицер с двумя шпалами на зеленых погончиках встречает мать. Мать говорит по-русски. Сын отвечает на иврите. -- Господи Боже, -- вздыхает 1131"Лия, -- за что ты так разбросал нас? Сын с матерью объясняются на разных языках... Иосиф! -- кричит она. -- Телеграмму 1132"Геуле и Науму! Мы направились было к стеклянным стенам аэропорта Лод, куда тянулись нарядные, с кодаками, туристы с самолета "Пан 1134"Американ". Нас задержали, сбили плотной толпой и повели в сторону от стеклянной цивилизации через огороженный металлической сеткой проход в мрачноватый зал на втором этаже, похожий на деревенское кино в российской глубинке. Длинные деревянные скамьи. Многие, сидя, спят, время от времени вздрагивая и глядя перед собой. Дети хнычут. Кино! Только вместо экрана дощатая дверь, в которую вызывают мужчин. Только мужчин -- глав семейств. Заспанная девчонка с трудом произносит необычные для Израиля фамилии: -- 1135"Гогошвили, 1136"Гришашвили, 1137"Андроникашвили... Наш знакомец Сулико шепчет кому-то: -Первое, что предложат, откажись. Хорошее сразу не предлагают. За дверью кричат, бранятся. Впрочем, возможно, и не бранятся. Однажды в Сухуми я видел дико орущих мужчин, которые, казалось, вот-- вот пустят в ход кинжалы. Оказалось, они приглашали друг друга в гости... Лия с головным платком на плечах, растрепанная, двинулась в сторону уборной, от которой несло хлоркой. В уборную выпускали по одному человеку. Лия оглянулась на парня с автоматом. -- Зачем ты идешь со мной? В самом деле, зачем? Уборная тут же в коридорчике, и там, у лесенки, ведущей вниз, тоже стоит солдат. Мы сидели молча и неотрывно смотрели на дверь-экран. И каждый видел свое кино. Иосиф ощупал деревянную лавку. Точь-в-точь, как на вахте у 1139"вохры. Зеков пригоняли убирать, приходилось двигать тяжелые скамьи. Запах барачный, застойный. Запах беды. На оправку ведут, как на пересылке. За спиной "попка". Чего ж они не придумали повеселее? Бедная страна?.. -- Последний барак перед свободой, -- бодро говорит мой сын, поглядывая в оконце. Регина плакала, прижимая к лицу кружевной платочек. Нет, она не жалела, что приехала в этот немыслимый сарай. В конце концов они уйдут из этого вонючего загона. Она с Яшей, слава Богу! Но куда уйти от острого чувства вины: ей счастье, а братьям? Старшего уже изгнали из армии, из партии. Младшего, конечно, вышвырнут из академического института. "Допуск" отняли. Была благополучная семья, и все прахом. Она не могла сдержать слез, голова ее тряслась. Яша бросился к грубо сколоченному из неровных досок столу, на котором стояли бумажные стаканчики и стеклянные банки с апельсиновым соком, нес в дрожащей руке, 1142"плеская. Теща взяла стаканчик, поблагодарила, выпила. -- При чем тут ты, дочурка, -- слышался ее приглушенный низкий голос. -- Если бы я осталась, никто бы их пальцем не тронул. В 37-ом за квартиру убивали, сейчас выбрасывают за границу. Либерализм! Перестань, говорю!.. Можно жить в стране, где тебя вышвыривают из квартиры, а вдогонку вопят об измене Родине? Сергуня устроился в последнем ряду, безучастный ко всему, глядел в пыльное окно, за которым ревели "Боинги". У жены Каплуна по-прежнему лицо, как из парилки. Ей, видно, невыносимо жарко. Она не может снять лыжного свитера, заменить его нечем. Она смотрит на дверь и глотает таблетки. Рядом вертится на скамье ее мать в лыжных штанах. У матери доброе, морщинистое лицо русской крестьянки, которую в первый раз привели в зоопарк. А то вдруг ссутулится, 1144"пригорюнясь... Я тоже смотрел свое кино. Я жалел отца. Отец остался там, за чертой. Я не был с ним близок. Он развелся с матерью, когда мне не исполнилось и трех лет. Прожил затем жизнь бобылем. Мы встречались редко. Я считал его злейшим контриком. Изумлялся ярости, с которой он, слесарь-юстировщик, потомственный рабочий, крыл советскую власть. И в Бога, и в душу крыл... И только лет пять назад, услышав по "Голосу Америки" о том, что я стал писателем опальным, явился к нам с пол-литром и рассказал, почему он так любит их... В 23-ем году служил он действительную в погранвойсках на Днестре. Редкие выстрелы в теплой ночи. 1145"Кресть1146"яне-контрабандисты, которые пытаются по старинке откупиться от стражи: 1147""Товарищок, возьми сала!1148"" И вдруг подняли заставу по тревоге, отделили половину красноармейцев, увезли в Одессу. На две недели. Поставили на вышках одесской тюрьмы. Две недели смотрел отец сверху на то, как привозили в крытых машинах после облав. И сразу на задний двор. Без суда... Как протащили по земле за бороду священника. Как топтали женщин. И открылось рабочему пареньку, кто пришел к власти. Подступило к горлу.... А уезжать не собирался. "В семьдесят лет, сказал, как раз пора себе гроб сколачивать. Я свою судьбу проворонил". Мои мысли прервала жена, думавшая свое: -- Ты знаешь, сколько людей прочитали рукопись "Заложников"? Я кивнул. Давал читать самым близким. По секрету. Друзьям Полины, Юре 1151"Домбровскому, Александру 1152"Беку... Даже 1153"Галичу не дал, люто обидев его этим. 1154"Галич пил зверски, а что у трезвого на уме, у пьяного на языке. В списочке, который набросал, помнится, было девять душ. В самолете Полина подсчитала, что вместе с женами писателей, их взрослыми детьми это пятьдесят два человека. -- И никто нас не продал, -- горячо шепнула она. -- Господи, будут ли у нас когда-нибудь такие друзья? -- Она глядела на 1155"дощатую дверь, а думала об оставленных друзьях. Выделяя тех, кто в беде, кому надо помогать. В душном "предбаннике" оставалось еще около ста человек. Почти все неотрывно глядели на дверь, как на экран, и каждый видел свое. Стало невыносимо жарко. Плакали дети. Старику в черной кипе, которого опекал Яша, стало плохо. Яша и Сергуня вынесли его на воздух, отстранив жестом солдата. Обострился, загустел запах казармы, пота, камфары. Когда меня вызвали, я шел к дверям, пошатываясь, измученный, оглушенный. Солдат, стоявший за дверью, показал жестом, чтоб я двигался вдоль столов. Я брел вслед за другими мимо канцелярских столов и механически подписывал бумаги. Все они были на иврите. С копиями и печатями. Ни переводов, ни объяснений. -- Может, это смертный приговор самому себе? -- спросил я унылого мужчину в косоворотке. -- Багаж! -- рявкнул он. Больше я не спрашивал. Только года через два узнал, что где-то среди багажных квитанций и синей книжечки на налоговые льготы новичкам, среди страховок и долгов за школу, в которую повезут, подписал, не ведая этого, как и все остальные, 1158"прось1159"бу об израильском гражданстве. Для себя, жены, сына, матери... -- Поедешь в Нетанию! -- просипел кто-то по-русски. Я впервые оторвал глаза от кипы бумаг и вздрогнул: у меня вдруг появилось ощущение, что я еще т а 1161"м. Лицо, как тугой коричневый мяч. Без глаз. Лицо 1162"партследователя Иванова из 1163"МК партии. Я ответил, что поеду куда угодно. Единственное, о чем прошу -- чтобы мать жила отдельно. У нее в Москве была своя комната, и мать в страхе, что потеряла ее. Свою многолетнюю мечту и богатство... Я твердо обещал ей1164", что это богатство матери вернут. Тем более, что в передаче "Кол 1165"Исраэль" из Иерусалима... Договорить не дал. Закричал вдруг так, словно я замахнулся на него ножом: -- Ишь ка-ак! А может, вам каждому по вилле?! С коврами и кондиционером?! Мамочке виллу! Сыночку виллу в два этажа! И миллион на мелкие расходы?! Я огляделся растерянно. За соседними столами будто и не слышали, подсовывали проходившим мимо них бумаги на иврите, те механически подписывали. Никто не поднял головы. Только один голос звучал неподалеку. Кому-то вдохновенно врали, что Димона -- это рядом. Пятнадцать минут от Иерусалима и пятнадцать минут от Тель-Авива. Для скр1170"ипача -- лучшее место... Только в этот момент я начал что-то понимать.