Виктор повторил то же самое, что было изображено на полотне. Он бережно, словно она сделана из тончайшего фарфора, привлек её к себе. Он уткнулся лицом в её волосы, крепко сжимая её в объятиях, воссоздавая ту самую зону абсолютной безопасности, которую она запечатлела на холсте в красках.
И все вокруг поняли, что его его реакция — это не гордость тщеславного победителя. Это глубокое, благоговейное потрясение мужчины, который понял, что смог склеить разбитый мир оскорбленной девушки и вернуть ей её душу.
Глава 26. Волшебная сила искусства.
Находясь в крепких объятиях Виктора, точно таких же, как те, что она увековечила на холсте, Анна почувствовала, как её окончательно отпускает внутреннее напряжение. На его слова она ответила не сразу, позволяя себе несколько секунд просто слушать стук его сердца. И её ответ был наполнен тихой силой, принятием своего прошлого и безграничной любовью. Слегка отстранившись, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, девушка коснулась ладонью его щеки и произнесла тихим, но уверенным голосом:
— Для тебя это был просто долг, но для меня — это возвращение жизни. Когда он… когда это случилось, я думала, что навсегда останусь в том тёмном лесу. Я думала, что грязь и страх теперь въелись в мою кожу навсегда, и никто никогда не посмотрит на меня без жалости или отвращения. Но ты не просто наказал его. Ты посмотрел на меня с любовью. Твои руки не побоялись коснуться меня, сломанной. На этой картине ты — рыцарь не потому, что у тебя есть меч, а потому, что у тебя хватило благородства и силы забрать мою боль себе. Ты вынес меня из пепла. И теперь, каждый раз, когда мне будет страшно, я буду смотреть на этот холст и вспоминать: дракон мёртв, а я — в твоих руках!
Договорив, она впервые за долгое время искренне и мягко улыбнулась, хотя по её щекам текли слёзы. Но это были больше не слёзы горя — это слёзы очищения (катарсиса). Она снова прижалась к его груди, закрывая глаза. В этот момент реальность и пространство картины слились воедино, двор исчез, оставляя только двоих людей, которые вместе победили чудовищное зло.
Реакция отца художницы была совсем иной. Как мужчина и родитель, он нес в себе двойную боль, тяжелейшее чувство вины за то, что не смог защитить свою дочь в роковой момент, и безграничную благодарность Виктору, который сделал то, что должен был сделать отец. Увидев картину он просто окаменел, застыв на крыльце. Его взгляд замер на поверженном драконе, а потом на фигуре дочери на переднем плане. Смятение овладело им, его плечи мгновенно опустились, словно под огромным весом. Мужчина, который привык быть главой семьи и опорой, в один миг стал выглядеть постаревшим на десять лет.
Слёзы, которые он пытался скрыть, наворачивались на его глаза, когда он смотрел на тёмный лес. Для него этот лес — символ его собственного бессилия. Только одна мысль билась в его голове: «Я должен был быть там. Я должен был защитить ее». Глядя на измученную, уязвимую фигуру дочери в изорванном платье, он сжал кулаки до белизны суставов. В его душе бушевало раскаяние.
Отец медленно перевел взгляд с холста на Виктора. В этом взгляде больше не было родительской строгости или оценки, какая бывает у отцов к избранникам дочерей. Теперь там царило глубочайшее, мужское уважение. Олигарх подошел к жениху, тяжело и крепко положил свою исхудавшую ладонь ему на плечо. Его голос дрожал и прерывался, когда он тихо, так, чтобы дочь почти не слышала, сказал ему:
— Я не уберёг её… Мой самый страшный грех в том, что меня не было рядом. Но ты… ты спас её. Ты сделал то, что не сумел сделать я. Спасибо тебе, Витя. Ты вернул мне дочь!
После этого отец повернулся к дочери. Он бережно, боясь причинить боль, взял её лицо в свои ладони, всматриваясь в её глаза. Увидев в её взгляде не упрек, а покой и освобождение, он облегченно выдохнул и крепко прижал её к себе, безмолвно прося прощения за всё, что ей пришлось пережить. Эта картина стала терапией и для отца. Она помогла ему отпустить грызущее чувство вины, так как он увидел, что его дочь больше не сломана — она спасена и находится в надежных руках.
Анна чувствовала, как дрожат руки отца, и понимала, какая невыносимая тяжесть вины давит на его плечи все эти дни. Но она не хотела, чтобы её холст стал для него упреком. Напротив, эта картина — манифест её освобождения, которым она хочет поделиться с ним. И её ответ был наполнен взрослой мудростью, прощением и бесконечной дочерней нежностью. Она бережно накрыла своими ладонями его изможденные болезнью руки, заставляя отца посмотреть ей в глаза, и мягко, но очень твердо сказала: