В салоне фрау Зальцман шили наряды и женам иностранных дипломатов. Таким образом произошло парадоксальное событие: в салоне мод эмигрантки, следовательно врага советского государства Марии Михайловны начала шить платья жена Анатолия Луначарского, недавнего комиссара народного просвещения в первом советском правительстве, советского дипломата того времени, впоследствии посла. Марате НозепеИ (так ее называли за границей) была не только супруга важного советского политического деятеля, она была московская актриса, эффектная женщина. Луначарский, который, в отличие от многих других комиссаров, был литератором и образованным человеком, начал тайком навещать пансион фрау Бергфельд, разумеется, без жены. Всем была известна его слабость к прекрасному полу. Слабость, из-за которой он, большевистский функционер столь высокого ранга, мог попасть в рискованную ситуацию. Разумеется, он но уши втюрился и в мою маму, да так, что отбиться было невозможно. Но не поэтому отец к новому знакомому относился весьма холодно и старался дома не задерживаться, когда приходил Луначарский, каким бы остроумным и обходительным он ни казался в роли гостя и поклонника. За ним все время следовала черная тень — призрак государства, которое он представлял, и разного рода подозрения. Луначарского помню очень хорошо, он почему-то со мной говорил только по-французски. Позже, думая об этой странной ситуации, я гадала: может быть, он действительно хотел хотя бы иногда забыть о своей исторической роли, в которой тогда уже сильно разочаровался? И хотя бы недолго побыть в приятном обществе, ощущая себя европейцем, человеком, с которым не связывают никакие подозрения и ужасы. Повторяю, Луначарского и гпас1ате КозепеП помню очень хорошо. Не так смутно, как Илью Эренбурга, который за несколько лет до того тоже останавливался в пансионе фрау Бергфельд, хотя большей частью жил в Париже. В то время мы только-только переехали, и я была еще слишком мала, чтобы его хорошенько запомнить. По маминым рассказам знаю только, что он был страстно влюблен в мамину рижскую подругу тетю Катю, русскую эмигрантку, вышедшую замуж за рижанина. Когда тете Кате в Риге становилось скучно, она вырывалась в Берлин поразвлечься. Там она и познакомилась с Эренбур-гом, который в то время тоже считался эмигрантом из Советской России, и так начался, по словам тети Кати, бурный роман. Но все эго потом рассказала мне мама. И эти сведения я сохранила в шкатулке своей памяти, где постепенно собиралась информация о двух, кажется, самых важных занятиях в жизни — о любви и об искусстве. Все это в дальнейшем мне пригодилось.
Зато когда появился Луначарский, я уже за всем наблюдала и делала выводы сама. Его супругу я видела только в салоне мод, и в моей памяти она оставалась образом, увешанным с головы до ног жемчугами и бриллиантами. Мама считала это образцом таиюагз уоиЬ — крайней степени дурного вкуса. Она была возмущена и наглостью этой особы, так как всем было известно, что украшения — из конфискованных личных драгоценностей царской семьи, которые как образцы ювелирного искусства были переданы в музеи. Их выдавали женам видных коммунистов для репрезентации. Но какие бы посты ни занимал в разное время Луначарский, на тот момент он явился в Германию с заданием по части культуры, особенно в сфере кино. С появлением звукового кино была основана советско-немецкая фирма по производству фильмов Межрабпром, которая в Берлине выпускала первые совместные с немцами звуковые картины. Поэтому сюда явились русские режиссеры и актеры, часть которых потом отказалась возвращаться в Советский Союз. В это время в Берлине был создан Живой труп Пудовкина, приехал Федор Оцеп со своей звездой Анной Стен — полушведкой, полурусской, карьера которой на экране началась в двадцатые годы советского кино. В Берлине они сияли известный фильм Убийца Федор Карамазов, в котором Анна Стен сыграла Грушенысу, а Дмитрием Карамазовым был великий немецкий актер сцены и экрана Фриц Коргнер. Тогда, конечно, я и представить себе не могла, что десять лет спустя выйду замуж за сына двоюродной сестры Оцепа, для которого он был просто дядей Федей. И Оцеп, и Анна Стен остались в Берлине и стали невозвращенцами, — так называли тех, кто отказывался вернуться в СССР. Вскоре их пути разошлись, Оцеп снимал кино в Берлине и Париже, Анна уехала в Голливуд и позже вышла замуж в Англии.
Кем был на самом деле Луначарский, почему отношение к нему было столь сдержанным, меня тогда совершенно не волновало. В 1930/1931 году я была ребенком из другого мира, ученицей второго класса, которая о политике и истории своего времени знала меньше, чем о древних греках. Я замечала, что наши гости никогда не говорят о политике в присутствии Луначарского, только о литературе и искусстве, о делах, связанных с культурой, в которых он действительно хорошо разбирался. Видно было, что некоторые тактично старались держаться от него подальше, зато представители берлинской богемы, даже отдаленно не задетые революцией в России, не раздумывая, болтали с ним напропалую. На родине он вскоре впал в немилость.
Луначарскому повезло вовремя умереть, только поэтому Сталин, черная тень которого уже пугающе нависла над ним, не успел с ним расправиться.
Отец недаром держался подальше от Луначарского, он знал, что щупальцы советских спецслужб глубоко проникли в Западную Европу, и однажды заметил — любое соприкосновение с представителями этой страны, и в бизнесе тоже, каким бы нейтральным и невинным оно ни казалось, рискованно. В правоте отца меня убедили события, о которых расскажу ниже.
В пансионе фрау Бергфельд поселилась некая семья Шенман (schomann. Она казалась мне весьма необычной, а оба супруга — совершенно друг другу не подходящими. Станислав Шенман был из Польши, наполовину поляк, наполовину еврей, а жена его была финка, между собой они говорили по-русски, и жену на русский манер звали Экка Ионовна. Это было в начале тридцатых, когда я уже училась в Риге, живя в доме маминых родителей на улице Элизабетес, а каникулы и праздники проводила в Берлине у родителей. Рыжая Экка Ионовна в моих глазах была существом совершенно экзотичным, так как Финляндия для меня была неизвестной страной на краю света, на далеком севере, где обитают белые медведи. В культурной жизни Европы эта страна в то время не играла заметной роли. Экка Ионовна была милая, но очень тихая и стеснительная, замкнутая и, как мне кажется, очень одинокая женщина. Ее муж Станислав или Стасик, как все его называли, был ее полной противоположностью, очень живой и темпераментный, обаятельный, как говорится, душа общества, и даже я, младшеклассница, чувствовала, насколько он привлекателен. К тому же он казался таинственным, так как в пансионе появлялся лишь время от времени, а потом надолго исчезал, оставляя жену и сына в довольно .затруднительном материальном положении. Письма от пе1'о приходили из разных городов Европы — Парижа, Брюсселя, Женевы. Это пополняло коллекцию почтовых марок Пауля. Создавалось впечатление, что у Стасика вообще нет постоянного места жительства, разве что в нашем пансионе, у жены и сына Жана. Сын, как и отец, был симпатичный парень лет на семь или восемь старше меня, не помню, может, уже студент. Мне нравились они оба — я уже начинала понемногу смотреть на противоположный пол иными глазами. Сам Стасик, конечно, был в восторге от моей мамы, но я была удивлена, что на этот раз и мама, казалось, не осталась равнодушной. Отец видел, что она увлечена, но его единственная реакция была — время от времени ее слегка поддразнивать.