Поскольку уже в возрасте девяти-десяти лет я серьезно увлекалась кино и хотела понять его особенности, я старалась посмотреть оба варианта фильмов; сделать это можно было лишь на самой киностудии, — до берлинских кинотеатров, естественно, доходил только немецкоязычный.
Зрители в Латвии получали всегда оригинальный, немецкий вариант, ибо немецкий, как и русский язык, в то время знали почти все.
Таким образом в те три-четыре года, пока на студиях ПРА шли съемки многоязычных вариантов, в Берлине появился ряд известных французских актеров, и кто-то из них всегда жил в пансионе фрау Бергфельд. Там я и знакомилась с ними. К числу самых знаменитых принадлежала Аннабелла, вскоре приглашенная в Голливуд. С ней был ее второй муж Жан Мюра {Мига!,), но и первого, Альбера Прежана (Рщеап), время от времени приезжая в гости, я знала по фильму Рене Клера Под крышами Парижа. Поэтому мне, конечно, было очень интересно из киножурналов позже узнать о ее третьем, голливудском браке с любимцем публики Тироном Пауэром (в Латвии писали Тайрон), с которым она познакомилась на съемках американского боевика Суэц. Аннабелла и Жан Мюра были из тех немногих, кто на меня не обращал ни малейшего внимания, и это меня задевало. Я уже могла оценить, что Жан Мюра мужчина весьма импозантный, но какой задавала — в упор меня не видит! В пятидесятые годы в Риге я снова увидела его на экране в картине Сильные мира сего с Жаном Габеном. Мюра, уже в солидном возрасте, выглядел и спустя три десятилетия мужчиной статным и при вле нательным.
В отличие от этих двух, со мной и моим верным Павликом — теперь уже очкастым гимназистом — в пансионе с удовольствием занимался молоденький, худенький французский парень, внешне, по-моему, так себе, зато очень веселый, остроумный и всегда полный азарта, сегодня я бы сказала — артистичный. Он нас с Паулем просто очаровал: шутил, жонглировал и показывал волшебные фокусы, учил нас разным песенкам и глупостям. Он подарил мне несколько своих фотографий с возвышенными посвящениями, я в Риге ими могла похвастаться. Имя этого юноши было Пьер Брассер (Вгаззеиг), вскоре он стал одним из самых знаменитых французских актеров театра и кино.
В течение тех лет в гости приходили и другие, но запомнились по-настоящему лишь те, кто обращал на меня внимание. К родителям в гости приходил, например, Осип Рунич, звезда русского дореволюционного немого кино, один из партнёров Веры Холодной в знаменитых мелодрамах. Он жил в эмиграции в Берлине, снимался в немецких немых картинах. Всегда элегантный красавец, великолепно умевший носить фрак. Кажется, у Рунича были родственники в Риге, во всяком случае, мы его встречали и там. В Риге он иногда выступал в Русской драме и, будучи евреем, играл также и на идиш в Еврейском театре на улице Сколас. Я была совершенно потрясена, когда сравнительно недавно в Берлине, па просмотре знаменитых немых лент, увидела Рунича в фильме 1923 года Дантон. Какое разочарование! Он играл ужасно, применяя все худшие штампы пантомимы. Даже представить невозможно, что несколько десятилетий тому назад это был всеми обожаемый кумир экрана.
Так естественным путем кино со своими проблемами, о которых я слышала краем уха, со своими персонажами, с которыми я ежедневно сталкивалась, стабильно вошло в мою жизнь. И этот интерес, со временем распространившийся и на театр, больше не оставлял меня.
К тридцатым годам относится случай из сферы деятельности отца, привлекший мое внимание как сюжет, пригодный для приключенческого жанра. Если во мне и сохранялись какие-то иллюзии насчет мира бизнеса, они развеялись. Отец, как уже упоминалось, на темы своего профессионального опыта не распространялся и тем более не касался сведений, составлявших тайну его клиентов; из прочих же событий он рассказывал разве о тех, которые в домашнем кругу могли быть занятными или поучительными. Случай относится ко времени, когда разгоралась гражданская война в Испании и исход ее был непредсказуем, а в Германии к власти уже пришел Гитлер. Как бы чужд ни был для меня мир политики, в этом вопросе у меня была четкая позиция. Мои симпатии целиком принадлежали законно избранному республиканскому правительству Испании. Его противников, фалангистов генерала Франко, вооружали и поддерживали их собратья, фашисты Германии и Италии. Тут собственно и размышлять было не о чем: против этих сил объединялись люди самых разных взглядов, надо было защитить от смертельной угрозы человеческие и гражданские свободы, демократические права. Из Латвии гоже отправлялись добровольцы для поддержки республиканцев Испании. Хотя среди них были люди несхожих воззрений, к примеру, коммунисты, к которым у нас дома особых симпатий не испытывали, я запомнила, что есть крайние ситуации, когда такое единение необходимо. Из маминой родни на испанский фронт тоже уехал один парень, чтобы вступить в Интернациональную бригаду, причем он вовсе не был коммунистом. Этим Максом, который мог бы устроиться в теплом местечке под крылышком богатого отца, я в тот момент восхищалась от всей души. Он ведь поступил точно гак же, как уважаемый мной писатель Хемингуэй. Между прочим, уже тогда до нас доходили слухи о двуличной позиции СССР в этой борьбе. Да, советские официальные представители и пресса громогласно призывали к поддержке республиканцев, да, в Испании в составе интербригад храбро сражались добровольцы из Советского Союза, а между тем этих самых героев по возвращении на родину ожидали арест, заключение, смерть. Впоследствии все подтвердилось. После возвращения из Испании был осужден "за шпионаж" и расстрелян знаменитый журналист того времени Михаил Кольцов, с которым мои родители за границей случайно познакомились на каком-то приеме и потому особенно болезненно восприняли известие о его гибели. Такова была историческая реальность.
Честно признаюсь, прошедшие века, история и литература со своими бесчисленными сюжетами в то время увлекали меня по-прежнему больше, чем актуальная политика и проблемы общества. Странным образом у меня не было чувства, что это моя действительность и что она касается меня лично. Неосознанное, но непоколебимое чувство безопасности и неуязвимости, столь благодатное для моего детства, создало как бы стеклянную стену между мной и все более угрожающим, сотрясаемым противоречиями и конфликтами реальным миром.
В то время, когда гражданская война в Испании только начиналась, отцу предложили гонорар в десять тысяч фунтов стерлингов (сумму по тем временам огромную, к тому же это был бы только аванс!) для того, чтобы он безукоризненно юридически оформил крупную многоступенчатую международную сделку с учетом валюты и законодательства нескольких стран. Лишь бегло ознакомившись с предложением, отец от него отказался, хотя при переезде в Ригу деньги нам бы очень пригодились. Слышала, как он сказал матери: "Дело нечисто". О дальнейшем он знал и рассказал нам лишь как сторонний наблюдатель.