Картины Берлина первой половины тридцатых годов и сегодня стоят у меня перед глазами. На улице коричневорубашечники становились господами положения, бесчинствовали и травили людей, более или менее похожих на евреев. Мы с мамой могли ходить смело, так как белая дама с золотыми волосами ни у кого не вызывала подозрений, к тому же мы жили в шикарном районе Киг\йг$1епйатт, где громилы появлялись реже. Разве я, ребенок, к тому же росший в весьма аполитичной семье, могла понять причины и следствия этих событий, если даже из взрослых многие все еще уговаривали себя, что это, должно быть, кратковременный недуг, преходящий политический момент, спровоцированный кризисом. Никто не мог до конца поверить, что демократическое государство, законность, права граждан попросту стерты с лица земли.
Правда, уже нельзя было не видеть множество людей, разом выброшенных из прежней нормальной, солидной, обеспеченной жизни в совершенно иной общественный статус. Началась эмиграция немецких евреев. Этим беженцам из нацистской Германии, хотя их и впускали в ограниченном количестве, не радовалось ни одно государство: сочувствуя или нет, их все-таки считали обузой. Все менялось и рушилось у меня на глазах, и я могу повторить еще и еще раз: происходящее казалось мне чем-то немыслимым,
непонятным и, главное, ни на чем не основанным. События принимали все более невероятный, хотелось бы сказать — сюрреалистический характер. Не только я, но и люди поумнее меня были не в состоянии понять, как тоталитарная власть может себе позволить действовать не только безжалостно и бесчеловечно, но и полностью иррационально, в соответствии с самыми бредовыми представлениями. Чувство, схожее с этим, овладело мною в Латвии уже в более зрелые годы, когда нас оккупировал Советский Союз. Не думаю, что я была единственной, кто не переставал удивляться. Мы и вообразить не могли, что нечто подобное вообще возможно. На Западе до сих пор я встречаю людей, которые по-настоящему не могут поверить, что с благословения государства возможно, к примеру, среди ночи ворваться к безоружным людям, поднять их с постели, затолкать в вагоны для скота и увезти в неизвестном направлении. Или на обыкновенном бытовом уровне — не разре-шать людям выехать из страны. "Почему вы не протестовали? Почему не уехали?" — спрашивают они. Именно такими лее, непонимающими и слепыми, когда-то были и мы.
Первые показательные уроки в этом смысле мне преподала гитлеровская Германия. Подобный опыт, без сомнения, еще раньше был пережит гражданами советской России, однако для западного сознания принадлежность ее к Европе всегда была по меньшей мере спорной. К тому же происходившее там для людей из моего мира и, думаю, для большинства жителей Европы долгое время было покрыто тайной. Скудные известия, которым изредка удавалось пробиться сквозь железный занавес, казались настолько невероятными, что считались преувеличениями, порождением мрачной фантазии. И в Германии, в чем я сама убедилась, многие поначалу искренне думали, что вопли и бесчинства нацистов — всего лишь публицистический трюк для ловли голосов в малообразованных массах. Даже мой отец, человек умный, многое в общественных и политических событиях видевший на несколько ходов вперед, на этот раз ошибся. Он считал, что после захвата власти гитлеровцам не обойтись одними экстремистскими лозунгами — придется заниматься организацией управления, экономики и многими другими практическими вопросами и в связи с этим сотрудничать с людьми иных воззрений. Тогда нам не приходило в голову, что готовится война, что в людях в первую очередь надо было разжечь агрессивность, а мифический образ врага-жида годился для этого как нельзя лучше, ведь нужно было добиться слепого подчинения вождю и принципу насилия во всех степенях. Не было того, о чем говорили вначале: перебесятся и успокоятся. Не перебесились. Не успокоились. Становилось все хуже и хуже. Многим людям, в том числе и мне, повзрослев, пришлось переосмыслить, переоценить и перебороть тогдашние иллюзии и оши-бочн ы е 11 редставле и ия.
В ту пору я впервые начала сознавать, что значит быть евреем в условиях абсурдной агрессивной юдофобии. История полна парадоксов, одним из них, не раз говорилось у нас в семье, является то обстоятельство, что этот патологический антисемитизм вызрел именно в Германии — земле Лессинга и Моисея Мендельсона, в стране, духовные ценности которой были органичной частью нашей духовной жизни и где, как многим казалось, для него оснований было меньше всего. Считалось, что антисемитизм в большей мере — явление восточноевропейское. Он всегда был силен в Австро-Венгрии и особенно — в царской России. Именно там дикие еврейские погромы нс считались чем-то чрезвычайным, они вспыхивали время от времени при попустительстве, а то и прямой поддержке аппарата власти. Именно там и обозначилась самая глубокая трещина между интеллигенцией, духовной элитой и великорусским шовинизмом, в том числе и по этому вопросу. В то время из разговоров, а позднее из найденных мною публикаций и книг я узнала о деле Бейлиса, инсценированном в довоенной России в политических целях, о гнусных Протоколах Сионских мудрецов, сварганенных но заказу царской охранки, и прочих провокациях. В ходе любого кризиса, малого или большого, когда людям не терпится найти виновного, манипуляторы в своих корыстных интересах для совращения скудных умом весьма ловко используют схемы мирового жидовского заговора, древние, сохранившиеся в глубинах подсознания и почти генетически унаследованные стереотипы.
Но как же эго моровое поветрие настигло Германию, землю великих философов и поэтов? О, какими же литературными, наивными казались мне потом подобные вопросы и размышления интеллигенгов-гуманистов! Но все же в них был свой резон.
Действительно, как я уже упоминала, в Германии интеграция евреев происходила как будто наиболее органично и естественно. Даже мне, ребенку было ясно: в догитлеров-ской Германии и сами евреи ощущали себя немцами, и немцы, которых мы знали, их таковыми считали. Они отличались лишь гем, что были немецкими гражданами иудейского вероисповедания.
Кое-кто из наших знакомых в Первую мировую войну служил в немецкой армии, был награжден Железным крестом. Смешанные браки не были исключением. Многие писатели и художники еврейского происхождения принесли славу немецкой национальной культуре. И все же... Я начала понимать поговорку: еврей — это не национальность, а судьба. Судьба, не предвещающая легкой жизни.
Исторические обстоятельства заставили меня мучительно задуматься над тем, что может означать для меня и моей семьи воскрешение этих, в западноевропейской цивилизации как будто исчезающих, атавистических инстинктов. Вспомнила средние века с эпидемиями чумы, за которыми вдруг следовали еврейские погромы и убийства, так как страх и непонимание причин катастрофы, подозрения суеверных умов направлялись на чужаков, на них легче всего было свалить любую вину. И в каждом историческом периоде, чуть не в любой стране мы обнаруживаем тех, кто этот феномен использует в своей борьбе за власть, в своих манипуляциях.