Почти убедив себя, что неспособна влюбиться по-настоящему, я в глубине души начала тосковать по искренней, подлинной любви, той, где были бы в согласии тело и душа, разум и чувства.
Вспоминаю один, по-моему, забавный эпизод из этого легкомысленного, эгоистичного времени, недолгою — до того, как обрушился небосвод над головой. Около 1937 года к знакомой семье приехал гость с другого края света, из Австралии. Его отец, кажется, еще в конце XIX века эмигрировал туда из Риги, стал в Австралии овечьим миллионером (владельцем огромных стад и предприятий по производству мясных продуктов), и вот наследник этих миллионов приехал на родину предков. Ему могло быть лет 35. В моих пятнадцатилетиих глазах — совсем старик, а еще не женатый. Среди знакомых ходили слухи, что он приехал выбирать себе невесту, вбив себе в голову, что жена обязательно должна быть из Риги. Он гостил у нас в доме раз или два — родственники привели его. Заморского миллионера я толком не разглядела, так как с первого взгляда оценила его как ничем не примечательного австралийского дядю. Так он погостил и уехал обратно в свою Австралию, а мама со смехом рассказала мне обо всех закулисных делах. Нам хватило темы для веселья на долгое время.
Оказалось, выбор австралийца пал на меня, хотя он со мной почти не разговаривал. Он прямиком обратился к маме, чтобы она в свою очередь познакомила меня с разработанным им сценарием моего будущего. Австралиец был уверен, что я в статусе жены полностью отвечаю всем его требованиям. Он решил кардинально изменить образ жизни, он уже достаточно богат для того, чтобы покинуть полудикий континент и поселиться в Лондоне. Его честолюбивой мечтой было попасть в аристократическое общество и быть представленным ко двору английского короля. Там, конечно, не обойтись без соответствующей жены. К 18 годам из меня можно сделать безупречную кандидатку на эту роль. Заботу о наведении окончательного блеска он берет па себя, чтобы, подобно Пигмалиону, создать свою Галатею. Он оплатит трехлетнюю учебу в знаменитом интернате для девушек в Швейцарии, из которого в 18 лет я выйду готовой дамой высшего света. Языки, к счастью, она (это я) уже знает, там научится устраивать приемы, управлять многочисленной прислугой, обучится теннису, гольфу и верховой езде, охоте на лис, а также игре в бридж. Жених еще скромно добавил: таким образом он надеется доказать мне, что его стоит любить. Он отнюдь не навязывается и не торопит, так как понимает, что мне всего пятнадцать лет. Пусть уж мама меня подготовит к решающему разговору.
А мы с мамой просто умирали со смеху. Между нами царило такое согласие, никому из нас и в голову не приходило обдумать эго фантастическое предложение хоть чуточку всерьез. Лишь много позже я сообразила, что это было предложение, которое в другой семье восприняли бы как дар небес. Рассказываю об этом еще и потому, что всегда интересно представить, как бы сложилась твоя жизнь, если бы в тот или иной ключевой момент было принято решение иное, чем было принято.
Этот комический эпизод мне вспомнился несколько лет назад, когда я некоторое время провела во франкоязычной Швейцарии. Там недалеко от моего местожительства располагались два закрытых всемирно известных интерната — для девочек и для мальчиков. С тридцатых годов многое изменилось, кроме, бы ть может, безумно высокой платы за обучение. Понятие о высшем обществе стало другим. Я была весьма удивлена, когда узнала, что сейчас тут в основном придают блеск детям новых русских. Я наблюдала за тем, как воспитательницы вели две группы учеников на прогулку по набережной Женевского озера. Младшие говорили по-русски, а дети постарше — только на французском языке. Мы с собеседниками, тамошними друзьями, пришли к выводу: вряд ли все эти утонченно воспитанные наследники олигархов когда-либо вернутся в Россию.
/
ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
Первая любовь пришла, когда мне было семнадцать. В один миг все теории о раздельной жизни, о разных мужчинах для дружбы и развлечений, все, что в уме я так красиво разложила по полочкам, рассыпалось в прах. Все мои арсеналы стратегии и тактики оказались бесполезными, да и зачем мне они были теперь? Ничто постороннее больше не имело значения. Мы оба знали: это настоящее.
Мы были немного знакомы с детства, с тех времен, когда мне было десять лет, Диме — четырнадцать. Его настоящее имя было Дитрих Фейнман, в семье и для друзей — Дима. Мать, москвичка из русской интеллигентной семьи, принадлежала к так называемой белой эмиграции. Сына она назвала Дмитрием, но в Рижском бюро регистрации рождений, свадеб и смертей в 1918 году сидел немец, не признававший русских имен, и он-то без спросу заменил Дмитрия на Дитриха, более приятного его слуху. Отец Димы но национальности был еврей. Фейнманы жили неподалеку от моих дедушки и бабушки — на Элизабетес 63, где размещался также и зубоврачебный кабинет его отца. В Риге в случае надобности меня вели именно к этому доктору. В просторной семикомнатной квартире три комнаты были отданы иод врачебную практику. Я хорошо помню и комнату ожидания, и кабинет, который в моем представлении походил на средневековую камеру пыток, так что все, связанное с этими посещениями, у меня вызывало легкую дрожь. Мне была противна даже картина, висевшая в приемной врача над диваном. То была репродукция Острова
смерти Арнольда Бёклина. Неизвестно почему эта работа эпохи символизма и югендстиля в Риге пользовалась чрезвычайным спросом — она часто украшала гостиные представителей солидного среднего класса. Символизм ее для меня навеки слился воедино с зубной болыо и ожиданием мучений. 1Те менее противным казался мне мальчишка, которого я встречала почти каждый раз или в коридоре, или в кабинете и который смотрел па меня, как на пустое место. Зубного врача я по сей день ужасно боюсь, по в то время страх перерастал в возмущение: как только врач начинал мне сверлить зуб, этот надутый пузырь, всего на пару лет старше меня, бесцеремонно входил и всякий раз просил у о тца денег.
Прошло несколько .дет, в течение которых мы не виделись. Семьи не были знакомы настолько близко, чтобы встречаться, и зубная боль, похоже, решила тоже оставить меня в покое. Однако время от времени я слышала имя Димы, в студенческих компаниях всегда был кто-то, кто его знал.
Дима был хорош собой и не обделен талантами. Среди сверстников бытовало мнение, что на него можно положиться. Он учился в Рижской городской первой гимназии, где работали выдающиеся педагоги. Я слышала, что после окончания гимназии он начал изучать медицину, хотя мечты и интересы его самого были связаны с музыкой. Дима прекрасно играл на рояле, поэтому колебался. Манила консерватория, но привлекала и медицина, к тому же не хотелось огорчать отца. В конце концов они договорились, что после окончания медицинского факультета, когда основа жизни будет заложена, сын сможет делать все, что душе угодно. Итак, Дима учился в Медицинском и параллельно частным образом продолжал заниматься у консерваторского преподавателя Сергея Тагера. На одном из вечеров жизнь снова свела нас вместе.