Два десятка лет спустя меня с ней познакомили.
Людмила .Дмитриевна, в девичестве Бутурлина, могла похвастаться действительно аристократическим происхождением. Род Бутурлиных — один из самых древних боярских родов России. Одно удовольствие было слушать, как Людмила Дмитриевна с презрительной интонацией в голосе рассуждала об этих выскочках Романовых, от которых ее предки не принимали никаких титулов, так как служили России и только ей. Предками отца она гордилась, с матерью было несколько сложнее. Мать — урожденная графиня Бобринская, а первый граф Бобринский, как известно, был внебрачным сыном Екатерины Второй и графа Григория Орлова. И пра-пра-пра...-внучка Екатерины Великой, перед которой я сидела и все это слушала, с некоторым сожалением признавала, что происхождение ее матери, увы, связано не столько с историческими заслугами, сколько с адюльтером, "но тут уж ничего не попишешь..."
Людмила Дмитриевна была личностью оригинальной и не отвечавшей никаким трафаретным определениям или представлениям о том, какой должна быть дама благородного происхождения. Она очень любила и уважала своего мужа и в Риге оставалась верна своей профессии медицинской сестры, продолжая работать бок о бок с ним. 13 молодости она, говорят, была красавицей, фрейлиной царицы, а когда я с ней познакомилась, меня очаровало ее спокойное и ласковое достоинство. Стройная, несколько худощавая, седая, по со свежим лицом и глазами, излучающими живое, молодое любопытство. Очень сдержанная, резковатая, наделенная сполна иронией и чувством юмора, она никогда не красилась и не носила украшений.
Димин дядя, завоевав славу прекрасного специалиста, купил дом и участок земли в Приедайне и основа..'! гам санаторий для легочных больных. Два здания, одно из которых было перестроено иод красивый жилой дом, составляли комплекс частного санатория, который супруги с большой любовью содержали и развивали. Дядя умер в 1932 году, и Людмила Дмитриевна по желанию покойного санаторий передала еврейской больнице Вгкиг ИоИт. Сама же она продолжала работать директором-распорядителем. В санаторий принимали больных всех вероисповеданий.
Своих детей у них не было, и Людмила Дмитриевна говаривала, что Дима ей все равно что сын. Она и меня приветливо приняла, удостоив и удивительных рассказов из своей жизни. В советское время особняк в Приедайне, конечно же, был национализирован. В нем оборудовали некое санитарно-медицинское учреждение города Юрмалы с лабораториями, а прежней хозяйке оставили две небольшие комнатки па верхнем этаже. Она умерла в 1951 году, причем трудилась до последнего часа. К сожалению, с 1950 года я жила в Лиепае и не могла видеться с Людмилой Дмитриевной в последний год ее жизни. В то время чудесным образом в Москве отыскался сын ее единственного брага. Она всегда считала, что все ее родные погибли во время революции. Однако брат спасся; должно быть, понятная в советских условиях осторожность помещала ему восстановить связь с заграничной сестрой. Его сын в войну стал офицером Красной Армии и, следуя семейной традиции — во время войны защищать родину от захватчиков независимо от того, кто дома у власти, — воевал против гитлеровских полчищ, которые уж никак не являлись освободителями России. В пашем последнем разговоре через несколько лет после окончания войны Людмила Дмитриевна четко сформулировала свое кредо подлинного русского патриота. Оно полностью совпадало с тем, что я уже слышала от некоторых других аристокрагов-белоэмигрантов. Россия была до большевистской революции, она будет жить и после советской власти. Русский патриот в этой войне обязан переступить через свое неприятие коммунистического режима, должен защищать родную землю от врагов. А русский народ рано или поздно сам проторит себе путь к достойной жизни. Примерно так же рассуждали и те белоэмигранты, жившие во Франции, которые присоединились к французскому Сопротивлению или армии генерала де Голля.
Людмила Дмитриевна нас с Димой баловала, как собственных детей. Никогда не забуду далекий зимний вечер, когда она пригласила нас в гости, добавив, что нас ждет сюрприз. Неизвестно откуда Людмила Дмитриевна достала настоящую русскую тройку, и мы с Димой в санях под звон бубенцов мчались вдоль моря, словно во сне. Точь-в-точь как влюбленная пара на одной русской картине, вне всякой реальности. Она хотела, чтобы мы испытали настоящую романтику, ту, какую знавала она в молодости, в исчезнувшей навеки былой России.
Я тогда с ней много беседовала, вернее сказать — слушала ее удивительные рассказы. Они тоже были ничем иным, как воспоминаниями о ее затонувшей Атлантиде, которую никогда никто больше не увидит. Людмила Дмитриевна, как и многие девицы благородного происхождения, училась в Смольном институте в Петербурге. Там устраивались пышные балы с приглашением молодых офицеров. В шестнадцать лег она на гаком балу познакомилась с блестящим офицером, графом Обриеном де Ласси. Он был отпрыском ирландского рода О'Брайенов и французского де Ласси. Вспыхнула любовь с первого взгляда, но шестнадцатилетней Людмиле родители не дали бы разрешения на брак. И тогда Обриен де Ласси с друзьями-офицерами как-то зимней ночью похитил невесту, сани под звон бубенцов неслись по заснеженным просторам России. Как в романе. В ту же ночь в какой-то деревенской церквушке простой поп обвенчал их. Родители решили, что лучше смириться с происшедшим. Суровая действительность вскоре вторглась в их рай. Умерла мать Людмилы, вскоре и отец предстал перед Богом, за ним последовал один из братьев. В конце концов в семье, не считая Людмилы Дмитриевны, остался только один брат, у которого наконец-то про-снулись подозрения...
Дело Обриена де Ласси прозвучало на всю Россию и вошло в историю криминалистики. Я сама читала о нем, в том числе в русской прессе Латвии. Па суде было доказано, что муж Людмилы убил своего шурина, ее брата. Вместе с неким доктором Панченко он привил своей жертве бациллы холеры, чтобы заполучить внушительное наследство. Обвиняемого защищал один из самых известных адвокатов России, которого не напрасно величали Златоустом. Дело приобрело широкий резонанс. Что случилось с осужденным, в моей памяти не сохранилось. Кажется, его приговорили к бессрочным каторжным работам, и он исчез в просторах Сибири.
Даже рассказывая об ужасном преступлении первого мужа, Людмила Дмитриевна не теряла самоироиии — одарив меня томным взором, она вдруг выдохнула: "Но какой все-таки был мужчина!".
Веяние старины я особенно чувствовала в тех случаях, когда у Людмилы Дмитриевны собирались подруги времен Смольного института. Среди них я помню выдающуюся актрису Театра русской драмы Лидию Мельникову. В камине просторного зала торжеств пылали поленья, на столе мерцали старинный фарфор и серебро. Сдержанный говор, аромат французских духов и хорошего кофе. Я словно бы оказывалась на страницах русского романа XIX века. Еще и теперь у меня перед глазами момент, показавшийся чистейшей сценой из Евгения Онегина. Служанка открыла дверь, на пороге возник маленький, сморщенный старичок, которого Людмила Дмитриевна представила остальным, сказав: "Моп ягеиг ОиЬогх, наш добрый сосед!" Месье Дюбуа оказался дряхлым французом, с XIX века неведомо почему и как застрявшим в России. Позже волной эмиграции его занесло в Латвию, где в Приедайне он и коротал остаток своей долгой жизни.
Никто из нас тогда не знал, что в действительности все мы проводим последние месяцы в мире, которого вскоре больше не будет.
ВТОРАЯ ЖИЗНЬ
Кто забывает о жертвах,
гот убивает их во второй раз и окончательно.
Пауль Целая
ШОК БЕЗ ТЕРАПИИ. ПЕРВЫЙ СОВЕТСКИЙ ГОД
,Д.ума10, в июне 19-10 года далеко не нее догадывались, что эти дни обозначили решающий рубеж не только в жизни государства, но и в жизни каждого из нас. По-разному, даже диаметрально противоположно складывались людские судьбы, по стоит оглянуться назад, и становится ясно, что именно тем летом мы все переступили через порог, по ту сторону его необратимо осталась жизнь, которую, со всеми ее противоречиями, все же можно было назвать нормальной, человеческой.