Эта встреча для меня значила много. Она помогла сохранить уверенность, что и в опасных ситуациях внезапно может прийти спасение. Даже из рядов врага тебе вдруг может быть протянута дружеская рука.
Действительно, в течение следующих трех лет, когда я потеряла все и всех, и каждый, кто бы захотел, мог предать меня и физически уничтожить, мне впервые в жизни гак глубоко и убедительно открылись также и хранящиеся в человеческих душах благородство, порядочность и бескорыстие. Разные люди спасали мне жизнь, рискуя своей. Это может звучать парадоксально, но именно в самое бесчеловечное время я убедилась, что человечность тоже является реальностью. И этот критический момент, случайно встреченный парень — не знаю ни его имени, ни того, что Потом с ним случилось, —по-своему укрепили мою веру в человека.
ЭМИЛИЯ
Судьба послала мне на моем пути верпую спутницу, ангела-храиителя. Ее звали Эмилия Гаевская. Жительница Латгалии, из Аглоны, одна из тех немногих, чья глубокая вера последовательно выражалась в делах, полностью следуя христианской этике. Я ее знала с детских лег. Она вела хозяйство у друга нашей семьи и делового партнера отца, адвоката Анджея Бланкенштсйна. Моя мама была большой любовью всей его жизни, настолько самоотверженной и сильной, что он из-за этого так никогда и не женился. Он стал близким другом семьи, часто гостил в нашем доме. Бланкенштейн был родом из Польши, отпрыск еврейско-польского брака. В семье Анджея говорили по-польски; думаю, он был католик, но церковь обходил стороной. Последние годы независимой Латвии Бланкенштейн был почетным консулом Швейцарии в Риге; казалось, и при немецкой оккупации ему ничто особо не угрожает.
Между Бланкенштейном и Эмилией, хозяином и прислугой, сложились неординарные отношения. Пожилая, малообразованная женщина оказалась личностью настолько необыкновенной, что ее влияние распространялось не только на ее хозяина, но и на всех, кто ее знал. Эмилию уважали и к ней прислушивались известные в обществе люди.
Могу свидетельствовать без тени сомнения: она была человеком святым в своей любви и смирении, в своей непоколебимой уверенности, что Бог послал ее служить людям. Всегда чувствовалось: она выше обыденной суеты.
Так как Бланкенштейн часто бывал у нас дома, к нам нередко приходила и Эмилия. Па улице Видус родители уже не устраивали больших приемов, по когда изредка все же нужно было принять большее количество гостей, Эмилия приходила на помощь нашей Мане. Она очень полюбила нашу семью, особенно меня, ведь своих детей у нее не было. Мало-помалу Эмилия мне и поведала историю своей жизни. В девичестве она мечтала уйти в монастырь и стать монахиней, но по воле Божьей она родилась старшей дочерью в бедной многодетной семье, а это означало, что она должна начать трудиться рано, помочь вырастить младших братьев и сестер. Как и многие латгальские девушки, она приехала в Ригу, позже переманила сюда одну из младших сестер, Марию, та в Риге вышла замуж и родила четверых детей. Ее муж Юзеф Карчевский, тоже из Латгалии, служил дворником при одном из больших доходных домов в центре Риги. Эта семья тоже сыграла важную роль в моей судьбе.
Бланкеиштейи, человек состоятельный, платил Эмилии приличное жалование. Она почти все отсылала своим в Латгалию и помогала большой семье Марии. Гардероб Эмилии не менялся годами, разве что-то, что совсем поизносилось, заменялось таким же или очень похожим предметом одежды. У нее было все, что человеку нужно, — зимнее и демисезонное пальто, шерстяное платье па зиму и ситцевое на лето, все черное или белое, на голове всегда косынка, тоже черная, только в белый горошек. Небольшого роста, суховатая, смуглая, темноволосая, уже с проседыо. Голос тихий, по-латышски говорила с сильным латгальским акцентом.
В свободное время Эмилия удивительно красиво вышивала, в основном для церковных нужд. Однажды я видела покрывало се работы, предназначавшееся под статую Божьей Матери. Это было настоящее произведение искусства. Отец Бутурович не раз утверждал, что при других условиях, получив должное образование, Эмилия стала бы художницей — так очевидны были в ней творческая искра, чувство цвета и композиции.
Эмилия любила и жалела всех людей, но некоторые все же были ближе ее сердцу. Среди них — хозяин, которого она, кажется, считала почти сыном, почему несколько беспорядочный образ жизни господина Бланкенштейна стоил ей немалых переживаний. Он жил холостяком, правда, время от времени у него появлялись подруги, которые, пожив у него некоторое время, потом исчезали. Помню, как в доме Бланкенштейна поселилась красивая венгерская танцовщица; из-за этого романа она осталась в Риге после гастролей. Молодая женщина приглянулась Эмилии, и та пыталась уговорить своего хозяина жениться. "Это ничего, что танцовщица, — говорила она, — зато в остальном честная католичка"'. Эмилия в гот раз очень возмущалась тем, что Бланкенштейн водит женщин за нос, а нормальную семью завести и не думает.
Для Эмилии все вещи были ясными и простыми, она знала, что есть добро и что есть зло, и в ее восприятии мира и убежденности таилась великая мудрость.
Мечтой Эмилии с времен моего детства было убедить меня принять крещение. Она этого желала всем, кого любила и считала добрыми людьми.
Я уже говорила, что примерно через два месяца после регистрации брака мы с Димой решили обвенчаться. Надеялись, что это сможет как-то повлиять на мой гражданский статус. Нас венчал в церкви Скорбящей Богоматери, рядом с Рижским замком, наш знакомый, духовный отец Эмилии Адам Бутурович. Перед этим меня окрестили в католичество, крестной матерью и свидетельницей бракосочетания стала Эмилия, которая к своим новым обязанностям отнеслась с огромной ответственностью и серьезностью. Я не хотела кривить душой и честно призналась священнику и Эмилии, что делаю все это под давлением обстоятельств и церковные ритуалы соблюдать не буду. Сказала примерно следующее: "Думаю, люди приходят к Богу разными путями, и отношения с ним — сугубо личное дело каждого". Мудрый священнослужитель мою откровенную речь принял благосклонно, а Эмилию моя позиция совершенно не волновала. И потом, после всех испытаний, которые тогда нам еще предстояли, я чувствовала уверенность моей Эмилии: "Ну и пускай дитя не ходит на исповедь и не твердит молитвы, она столько страдала, что Бог ее простит".
Мы с Димой обвенчались тайно, но уж никак не . из романтических побуждений. Все было проще: я не имела права показываться на улице без желтой звезды, а прикалывать ее не собиралась. Когда я вошла в пустую церковь, в дальнем углу ее я заметила мужчину в немецкой военной форме и испугалась. Но Бутурович меня успокоил: "Не волнуйтесь, это армейский священник, его опасаться не надо. Он ничего не скажет, не сделает ничего дурного, он не доносчик".
По моим наблюдениям, в эту пору тяжких испытаний католическая церковь, с представителями которой я не раз встречалась, действительно следовала заветам Божьим, а не требованиям светских властей. Хотя Ватикан в некоторой мере давлению фашизма поддался (полвека спустя за это принес извинения папа Иоанн Павел II), во всей Европе многие католические священники не подчинялись нацистам, по мере возможности защищали несправедливо гонимых и обреченных. И в Латвии католическая церковь, включая самого епископа Язспа Ранцана, в годы немецкой оккупации много сделала для спасения отдельных евреев. Таков мой личный опыт. Достоинства самих людей являются тем, что создает представление о религии и церкви.
Благодаря Эмилии мы тоже сразу и вполне определенно попали в эту зону относительной защиты. Эмилию знали и ценили в кругах рижских католиков. Я догадывалась, что она является связной между церковью и теми, кому необходима помощь. Она была нашим другом.
Именно в трагически тяжелые времена такой человек может засиять во всей его красоте и силе. Эмилия помогала людям уже в испытаниях первого года советской власти. Она, к примеру, отыскала пристанище для нашей знакомой с маленьким мальчиком, когда их выкинули из квартиры. Только лишь немцы заняли Ригу, она явилась к нам. Она как бы заступила на пост, который не оставляла до тех пор, когда я опять могла свободно показаться на улице. Вне всякого сомнения, без Эмилии я бы не выжила. И не только я. Так как Эмилия никогда об этом не говорила, могу только догадываться, что она помогла многим людям, в том числе моей однокласснице Ривс Шефер, се матери и брату.