На нервом месте у Эмилии, конечно, был господин Бланкенштейн, но так как, по крайней мере вначале, казалось, что ему ничто не угрожает, наша семья, как и другие, попала в круг ее неослабевающей заботы. В первые месяцы Эмилия также оградила нас от необходимости выходить из дома и сталкиваться с унижениями и издевательствами на улице. Она доставала продукты и приносила известия извне. Новости становились все более ужасающими. Ежедневно знакомые нам евреи бывали вырваны из своего дома или схвачены на улице, и никто из них не вернулся. Все понимали, что это означает.
МУЖЬЯ И ЖЕНЫ
Еще до того, как всех евреев согнали в гетто, к знакомым явился один парень, которому посчастливилось сбежать из префектуры. Его ошеломляющий рассказ дошел и до нас. С Борисом Кдиотом я была едва знакома, мы учились в одной школе, но в разных классах, он был на год моложе. Из префектуры, откуда редкий еврей выходил живым, он спасся только потому, что один из охранников, дежуривших у дверей, оказался его товарищем по балетному училищу. Он отвел его в сторону, приоткрыл какую-то дверцу и шепнул: "Беги, чем скорее, тем лучше!"
Меня особенно потрясла обрисованная Борисом картина, которая все еще стоит у меня перед глазами, точно я сама ее видела: старых, седых евреев заставляли мыть пол, вылизывая языком и вытирая бородой. Потом я читала, что подобный дичайший способ садистского унижения людей документирован в оргиях власти как немецких, так и венгерских, румынских и хорватских нацистов. Судьба пощадила меня в том смысле, что, все время скрываясь, своими глазами никакого насилия или кровавых злодеяний я не видела, была избавлена от травм, которые могут необратимо ранить психику человека.
Для нацистов, исключивших евреев из человеческого сообщества, все же оставалось несколько не до конца решенных вопросов. Один из них касался смешанных браков и судьбы родившихся в таковых детей — полуевреев.
В самой Германии было очень много смешанных браков. В Латвии, быть может, меньше, однако среди наших друзей и знакомых их было достаточно. Возникал вопрос — в какой мере к ним относить программу но уничтожению евреев? Этот вопрос на оккупированных территориях Восточной Европы решали еще более беспощадно, чем в самой Германии.
Уходя, советская власть в последний момент успела оказать евреям еще одну медвежью услугу, хотя и без умысла. Весной сорок первого года начался обмен паспортов Латвийской республики на советские паспорта. В латвийских, как и в большинстве паспортов Европы, не было записи о национальности. Вероисповедание записывалось, если владелец паспорта не возражал против этого. У крещеных евреев, которые считались католиками, православными или лютеранами, при немцах могла быть какая-то надежда на спасение. Но в новых паспортах в обязательном порядке указывалась национальность. Для евреев это было равносильно смертному приговору.
Когда началась война, обмен паспортов остановился на полдороге. У одной части жителей были новые, у другой старые паспорта. Часть осталась вообще без документов, так как латвийские паспорта они сдали на обмен, а новые так и не получили. Нам паспорта успели обменять. Муж по советскому паспорту был русским. Обстоятельства, о которых я уже рассказывала, для пего складывались благоприятно. Поэтому Диму оставили в покое, и осенью он беспрепятственно мог продолжить занятия в университете.
Смешанные браки регулировались особыми законами. В Германии евреев, состоящих в браке с арийцами, радикально не преследовали почти до самого конца режима. Вначале еврейской половине полагалось тихо и незаметно сидеть дома, когда же началась война, надо было в обязательном порядке выполнять тяжелую принудительную работу, по большей части, для нужд оборонной промышленности. Загвоздка была в том, что немецкие мужья, имеющие еврейских жен, не вправе были участвовать в общественной жизни и занимать значительные посты. От жен отказывались, чтобы сохранить положение и карьеру. В конце войны репрессии ужесточились. Начались депортации в концлагеря "еврейских половин". В Латвии царили другие законы — жены вообще не могли сохранить своих еврейских мужей, им не оставалось ничего другого, как скрывать их или проститься с ними. Кое-кому удалось спасти своих мужчин, я хорошо знаю несколько таких семей. В свою очередь муж латышской или другой арийской национальности брак с женой-еврейкой официально был вправе сохранить лишь в том случае, если она была подвергнута стерилизации. Операция производилась в больницах.
Несколько отступив от последовательности повествования, хочу рассказать, каким образом этот цинично издевательский закон реально действовал, как влиял на людей и всю их дальнейшую жизнь.
Еще до войны, когда я гостила в Лиепае у тети Эдит, я познакомилась с одноклассницей моей двоюродной сестры по Первой гимназии Марией или Мурой, как ее называли, девушкой из солидной еврейской семьи. Совсем юная, она долго встречалась с молодым лиепайским врачом, латышом и потом вышла за него замуж.
При немцах муж Муры, который сам был врачом в больнице, был вынужден дать согласие на принудительную стерилизацию жены, чтобы по крайней мере спасти ей жизнь. Детей они, едва поженившись, завести не успели. Вся семья Муры погибла, там ничем нельзя было помочь. Война закончилась, вернулась советская власть, жизнь продолжалась.
Я встретила их через десять лет после войны. Они жили, работали в медицинских учреждениях — удачная, дружная пара. Казалось, вдвоем им удалось преодолеть глубокую травму. Но жизнь требует своего. Однажды Мура призналась мне, что никогда не забудет боль перенесенного унижения и увечья. Доктору с годами все больше хотелось иметь своего ребенка. Одна молоденькая медсестра из больницы родила ему сына. Он официально развелся с Мурой, хотя все еще любил ее, и женился на матери своего ребенка. В достаточно просторной квартире врача они жили одной семьей, вчетвером. Подобный странный союз, конечно, не мог вечно длиться. Мура всем сердцем привязалась к сынишке мужа, нянчила его, пока мать была на работе. Она все понимала, удивительно, насколько самоотверженно она возвысилась над своей судьбой. Вторая жена знала, что ее муж развелся только ради ребенка. Вначале она мирилась с такой ситуацией, но потом взбунтовалась. И ее тоже можно понять. Ей нетрудно было, оскорбляя и поминутно тираня, сделать жизнь первой жены невыносимой. Мура особенно переживала, что ей больше не разрешают даже приближаться к малышу. В конце концов она поняла, что именно ей придется сделать решающий шаг. В разговорах со мной Мура никогда не жаловалась на свою жизнь, а беспокоилась о муже, который в этой дикой ситуации впал в депрессию. Важнее всего для нее было и благополучие ребенка. Она решила полностью уйти из жизни своего бывшего мужа и переехала в Ригу. Вскоре у нее появилась неожиданная возможность эмигрировать. Каким образом это удалось — совсем другой сюжет, который мог бы послужить сценарием приключенческого фильма.
Теперь все действующие лица этой печальной повести умерли, поэтому я позволила себе пересказать эту, одну из многих долголетних тихих драм, рожденных войной и бесчеловеч 11 ы ми режимами.
Поэт сказал: "Мы должны дорого платить за то, что нам причинили другие". Это в полной мере относится ко всем, получившим тяжелые раны, физические или психические. Не каждому за целую жизнь удается их залечить.
История Муры только началась летом 1941 года. В то же самое время и для меня подобные вопросы стали актуальными. Но нам с Димой не над чем было голову ломать, с нами и так все было ясно. По правилам борцов за чистоту расы для полуевреев никаких альтернатив не было: гам все было определено четко и недвусмысленно. Если полуеврей женился на арийке, он свои позиции укреплял и в дальнейшем считался арийцем. В противном случае, выбирая спутницей жизни еврейку, он терял все гарантии и считался евреем. Именно это и грозило Диме, если бы стало известно, что мы женаты. Меня угнетало тяжкое бремя ответственности. Как только появился этот закон, стало ясно, что моему мужу грозит. Дима и в мыслях не допускал возможности в целях безопасности прервать связь с неправильно выбранной женой. Где выход? Я сказала, что мне надо уйти в гетто. Но об этом мой муж не хотел и слышать. Дима воспринял это как оскорбление. С рыцарской преданностью, без липших слов он сделал свой выбор, означавший смертельный риск.