Квартира моих родителей теперь официально принадлежала немецкому гауптману. На законных основаниях там оставались двое мужчин — Бабст (с дочкой) и Дима, а нелегально проживали и две женщины — супруга Бабста и я. У Веры, правда, были бумаги, подтверждавшие, что она русская и православная. Но показываться на людях ей все же не следовало, так как внешне она отвечала расхожему представлению о евреях. От таких внешних признаков в то время зависели жизнь или смерть.
Гауптмана мы не боялись. Было заметно, что судьба моих родителей его взволновала. Он Диме сказал: "Если вам нужна какая-то конкретная (делая ударение на этом слове) помощь, говорите смело". Со мной он рассеянно здоровался, если случалось встретиться в коридоре. Словно было вполне естественным, что я еще здесь. К сожалению, гауптман по большей части был в разъездах. Проводи он больше времени в Риге, мы бы чувствовали себя безопаснее и, может быть, многое повернулось бы иначе, чем вышло потом.
Как бы то ни было, в моей жизни начался новый период. Дима продолжал учебу, точно ничего не изменилось. Изо дня в день он встречался с множеством людей, чьи взгляды и настроения сильно различались, поэтому приходилось быть всегда настороже и скрывать свои истинные мысли и эмоции. И свое настоящее положение, смертельно опасное из-за меня. Учеба на последнем курсе медицинского факультета — не развлечение. Болезни и способы их лечения не подчиняются никаким властям; студенты и преподаватели были слишком заняты, чтобы отвлекаться па политику, так что занятия Димы проходили без эксцессов.
Жить вовсе без документов все же было крайне опасно, и все, у кого появлялась хоть малейшая возможность, старались обзавестись ими. Из-за неоконченного при советской власти обмена паспортов таких людей оказалось много, поэтому учреждения местной власти им выдавали временные удостоверения, срок годности которых был полгода. Впервые кое-где появилась возможность нелегально обеспечивать такими документами и людей преследуемых, к примеру, евреев или бежавших советских военнопленных. Дима всячески искал контакты с теми, кто мог в этом смысле помочь. Понятно, что выйти на них было нелегко, — не соблюдай они строжайшую конспирацию, жить бы им осталось недолго.
В то время к нам часто приходил знакомый Диминой матери, русский эмигрант, гражданин Латвии Иванов. Это был пожилой лысый мужчина, служивший в одном из учреждений латышского самоуправления, где занимался гражданскими и национальными вопросами. Крупным начальником он нс был, всего лишь рядовой сотрудник. Он пообещал мужу, что позаботится о документе для меня. Иванов то и дело напоминал, что безопасность стоит дорого, и мы безропотно платили. В конце концов он выкачал из нас довольно крупную сумму. Иванов также настойчиво предлагал взять на хранение ценные вещи, которые, мол, вернет, как только минует опасность. Муж ему доверял, в конце концов — знакомый его матери, но меня настораживали слащавый тон этого человека и его очевидное корыстолюбие. Иванов похвалялся связями в латышской полиции, якобы полезными и для меня, однако от него мы так и не дождались даже временного удостоверения. Я получила его от совершенно других людей.
Они тоже были знакомыми моего мужа — несколько молодых парней, работавших в латышской префектуре, к тому же отвечавших именно за временные удостоверения. Им удалось устроиться туда с тайной целью обеспечивать документами людей, которым угрожала опасность, главным образом — бежавших военнопленных. Группой руководил осветитель Театра русской драмы Юрий Перов. У пего была красавица жена, итальянка по происхождению — актриса Ирина Цоппи-Перова. Перовы принадлежали к кругу ближайших друзей Бабста. Дима от них и получил для меня временное удостоверение. В новом документе я сохранила свое имя, а фамилию взяла от доктора Нощинского, оставившего по себе самые добрые воспоминания. К тому же эту фамилию можно было найти и в домовой книге. Теперь я была Валентина Нощинская. Появилась хрупкая надежда, что хотя бы в ближайшие месяцы внезапная проверка не станет для нас катастрофой. Подпольную группу Перова вскоре, кажется, в апреле 1942 года раскрыли, все ее участники были расстреляны.
Эмилия в это время стала для нас незаменимой. У нее везде были знакомства — даже в Центральной тюрьме и префектуре. Убежденная, что в эту пору испытаний Бог поручил ей спасение людей, Эмилия чувствовала себя настолько сильной, что не боялась ничего и никого. Всего удивительней было то, что с ней и вправду ничего не случалось. Тогда я уверилась в том, что людей зачастую губит страх, делающий их легко уязвимыми. Эмилия ради меня рисковала бесчисленное число раз, однако я не мучила себя упреками, что ей нужно бороться со своим страхом. Его просто не существовало. Так отчетливо ощущалась ее непоколебимая сила.
Эмилия приходила к нам, рассказывала, что происходит в городе, в гетто, приносила известия о близких, друзьях.
Какой на самом деле была жизнь в гетто и как погибли его обитатели — ничего из этого я своими глазами не видела. Никакого прямого контакта с узниками гетто не было. Всего лишь разрозненные сведения, рассказы немногих спасшихся. В мыслях, в воображении я была с ними, однако ведь не разделила их безжалостную судьбу. Нестерпимые унижения и физические страдания, кровь и ужасы смерти — все, что стало уделом самых близких и любимых мною людей, миновало меня лично. Поэтому я не стану рассказывать о внутренних структурах и организации жизни гетто. Единственное, о чем свидетельствовали короткие записки, которые иногда удавалось передать нашим связным, было то, что евреи не опустились, не погрузились в хаос отчаяния даже в этой ситуации, стараются поддерживать хоть какую-то чистоту и порядок. Я знала, что при организованном ими совете гетто (УийепгаЬ) создана медицинская служба, которой руководит знакомый нашей семьи, хирург с мировым именем Владимир Минц. В свою очередь, Дима слыхал о еврейских полицейских, отвечавших за порядок в гетто; среди них были молодые люди, которые пытались создать там центр сопротивления. В их планы входило поднять восстание и с отнятым у охраны оружием в руках, ясно понимая, что о победе не может быть и речи, по крайней мере захватить с собой на тот свет как можно больше врагов. История знает, как и почему это не удалось, я же навсегда сохранила в душе уважение к отважным людям, не побоявшимся выступить против врагов, заведомо бывших стократ сильнее. Но узнала я о них намного позже.
Вести извне становились все более угрожающими, чувствовалось, что зреет нечто ужасное, не постижимое уму. У Эмилии были доверенные лица — совестливые люди, верующие католики даже среди тех, кого отрядили охранять гетто. С ними мы могли иногда переслать своим хлеб и продукты, дважды даже ценные вещи. Сильных мужчин по утрам выводили на работу, в основном их требовали различные немецкие воинские части. Больше всего повезло казарменным евреям — тем, что работали в ремесленных мастерских воинских частей и там же ночевали. Армии нужны были и сапожники, и портные, и прочие мастера. Даже те, кто раньше не владел никаким ремеслом, старались выучиться какому-нибудь и работать. Женщин использовали в качестве уборщиц и швей. Между прочим, в военные казармы попала и моя школьная подруга Рива Шефер со своим братом, и после долгих испытаний они спаслись. Им тоже помогла Эмилия. Брат Ривы сутки скрывался в доме епископа Ранцана, затем нашедшего для него более надежное убежище.
Эмилия время от времени приносила не только известия о моих близких. И записки, и целые письма переправлялись туда и обратно. Мамина семья держалась вместе, при тамошней немыслимой тесноте в их жилище царила спокойная, сердечная атмосфера. Позже мне рассказывали, что люди ходили к ним в гости, чтобы поднять дух. Эмилия или ее шурин Юзеф Карчевский проследили маршрут, по которому мужчин вели на работу и обратно, по дороге их поджидали, потом, как бы нечаянно столкнувшись, удавалось перекинуться словом, передать какой-нибудь сверток. Мой отец, все еще полный сил мужчина, и муж Цили Роман попали в группу, которую по утрам водили на работу за пределами гетто, поэтому они получали немного больше продовольствия. О моей маме Эмилия слышала, что и в гетто все на нее смотрели как на чудо. Она, вопреки всем}', до конца оставалась спокойной и светлой. Она умела поделиться силой с другими, показать пример стойкости, чувство собствен ново достоинства.