Я всегда считала Вигдорчиков образцовой семьей. Правда, начало у них было не из легких. Они поженились в тридцатые годы, когда в рижском обществе национальные предрассудки в быту попритихли, но как только речь заходила о смешанном браке, сразу появлялись возражения. Семье Гуны, без сомнения, не нравилось, что дочь выходит замуж за еврея. Семья Вигдорчиков вначале также была недовольна тем, что их невесткой станет никому не известная латышская девушка. Но вскоре, при виде согласия этой пары, все смирились. Никто ведь не желает зла своим детям. К тому же — я это наблюдала бессчетное количество раз — подобные предрассудки бывают весьма абстрактными, и о них забывают, как только узнают конкретного человека. В силу тогда вступает другое, индивидуальное отношение. Мне рассказывали, что даже в малом гетто Риги немецкие военные защищали хорошо знакомых им еврейских рабочих и не выдавали их для ликвидации.
Все более отчетливо, почти физически я ощущала, как вокруг меня и Димы неумолимо затягивается петля. Было наивно думать, будто никому до сих пор неизвестно, что я скрываюсь в квартире, как и то, что мы с Димой — муж и жена. Со временем число свидетелей, вольных и невольных, возрастало. Правда, в большинстве они были дружелюбно или хотя бы нейтрально настроены, — такие люди сами не пойдут доносить, но как они в случае чего поведут себя, например, на допросе, никто знать не мог.
Приходила на ум еще одна возможность спасения. Мы слышали, что кое-кому удалось бежать морем на рыбацкой лодке с курземского берега на остров Готланд, а значит — в Швецию. Дима много лет занимался парусным спортом, у него были знакомые в среде рыбаков и моряков.
В марте 1942 года он начал восстанавливать эти связи, в целях безопасности не посвящая меня в детали. Знаю только, что к весне намечались конкретные возможности. Оба мы начали изучать шведский язык.
В середине зимы, кажется, после Нового года к нам заявился наш общий друг Гавриил Цивьян, которого звали просто Гава. Мы знали, что он был в гетто. Оказалось, его родителей и сестру убили, а самому Гаве, заключенному в малом гетто, удалось бежать. Гава тоже учился в школе Эзра, только, будучи на год моложе меня, в другом классе, в свою очередь Димины родители дружили с Цивьянами. Гава очень любил Диму, восторгался им, как старшим братом (разница в возрасте была пять лет). Они были очень близкими друзьями. Сбежав из гетто, Гава отправился в Юрмалу к своей тете. Жена дяди, к тому времени уже умершего своей смертью, была русская дама, очень милая женщина, по имени Анна Филаретовна. В Юрмале ей принадлежал двухэтажный красивый особняк, в котором обосновались немецкие офицеры. Она представила племянника как своего родственника из провинции, и в этом никто не усомнился. Он был видным, стройным парнем, совсем не похожим на еврея нацистских карикатур, к тому же в свои девятнадцать лет походил на подростка, еще не достигшего призывного возраста, а потому довольно смело мог разгуливать кругом. Опасность для него таила только проверка документов. Гава пережил еще одну, сугубо личную трагедию. Он учился в одном классе с самой красивой девушкой школы, — в этом звании Эстер никто не сомневался, ею можно было любоваться, как произведением искусства.
Помню ее очень хорошо — большие глаза янтарного цвета, бархатная кожа, крохотная темная родинка па щеке. Гава обожал Эстер с младших классов, в последний школьный год они уже сошлись и, заключенные в гетто, поженились. Но потом Гаву как молодого работоспособного мужчину с ней разлучили и перевели в рабочий лагерь малого гетто. Эстер, которая ждала ребенка, ушла в колонне обреченных на смерть и погибла вместе в другими женщинами и детьми. Гава спасся, по, что бы ни случалось в его жизни, никогда не забывал Эею, и спустя годы его милая жена Ляля и оба сына признавали и чтили эти воспоминания.
Гава был знаком и с нашей Эмилией. Узнав от нее, что мы живы, он сейчас же прибежал к нам. Отчетливо помню, какая это была радость. Тем вечером мы сидели втроем в квартире па улице Видус и — смеялись. Гава рассказывал и изображал в лицах свою жизнь у тети в Юрмале. Дом полон немецких офицеров, однако Гава в статусе родственника из провинции там живет без забот. Для большей достоверности он притворяется, что не знает немецкого (в доме Цивьянов это был повседневный язык). Один из офицеров ему особо благоволил и решил учить его немецкому языку. Гава делает вид, что он тугодум и немецкие слова не в силах запомнить, зато когда ему удается хоть что-нибудь заучить, немец радуется, как дитя. Диалоги эти Гава блестяще разыграл перед нами.
Однако нужно было подумать и о весьма серьезных вещах, ведь было ясно, что долго наш друг в Юрмале не может оставаться. Группа Перова в префектуре в те дни еще не провалилась, и Гаве также без проволочек надо было добыть временное удостоверение. Для нового документа необходимы были новые имя и фамилия. Я предложила оставить прежние инициалы — Г. и Ц. Откуда, непонятно, но у меня было предчувствие, что эта как бы связь с прошедшим принесет удачу. И так мы окрестили Гаву Гунаром Цирулисом. Оба мы стали его крестными, но, конечно, не догадывались, что в этот вечер родился латышский писатель и публицист Гунар Цирулис.
Диме пришло в голову, что Гаве, теперь уже Гунару мог бы помочь его родственник, Димин троюродный брат, медик Александр Шенфельд. Семья врачей-психиатров Шенфель-дов в Риге была известна, им в Задвинье принадлежала клиника и санаторий для нервнобольных Атгазене, основанные в конце XIX века отцом и дядей Александра, оба — доктора Шенфельды. С санаторием Атгазене связано трагическое событие, происшедшее перед Первой мировой войной: больной, шизофреник барон Раутеифельд, где-то раздобывший револьвер, застрелил своего врача Макса Шеифельда. Печальное событие обросло романтической легендой и было даже увековечено в романе и немой киноленте. Там, в кино, Раутеифельд влюбился в простую латышскую девушку и хотел на ней жениться, а родственники заперли барона в сумасшедшем доме. Когда мы расспрашивали об этом Шенфельдов, те только отмахивались. Барон и впрямь женился на служанке, у них были дети, но Раутеифельд действительно страдал шизофренией.
Хотя он и не считался опасным, семья не захотела держать больного дома и поместила в санаторий. Там в мозгу Раутенфельда созрела мысль, ч то родственники сговорились избавиться от него, чтобы прибрать к рукам наследство, а доктора подкупили. Насколько были обоснованы зти догадки, я не знаю.
Когда я начала дружить с Димой, познакомилась и с этими его близкими родственниками Шенфельдами. У застреленного доктора был брат, поэтому имущество разделили, и в Атгазене образовались два санатория, каждый со своим владельцем. С семьей второго брата я не была знакома. В мое время частью Атгазене с большим домом управлял двоюродный брат Димы Александр или Алик Шенфельд. Там же работала и его сестра. В первый советский год бывшим владельцам разрешали в национализированном санатории иметь медицинскую практику и там же жить. Потом немцы устроили там лазарет, а когда вернулась советская власть, санаторий стал отделением госпиталя Прибалтийского военного округа.
Мать Алика, Мария Шенфельд приходилась матери Евгении Осиповны Фейнман, то есть Диминой бабушке, младшей сестрой. В свое время она была близка к кругам русской аристократии, знаменитая красавица. Еще в Первую мировую войн}' в нее был влюблен генерал-губернатор, снабдивший ее какими-то внушительными ценными бумагами. Даже в почтенном возрасте госпожа Шенфельд все еще была дамой импозантной и привлекательной.
Александр Шенфельд мне много рассказывал о прошедших временах. Санаторий специализировался на лечении алкоголизма, во времена независимой Латвии пациенты приезжали даже из-за границы. Особенно хорошо я помню рассказ о гениальном русском актере Василии Качалове, который в Атгазене был постоянным пациентом, несколько раз приезжал из Москвы. Он был бесконечно приятным, неотразимым мужчиной, но пациентом, увы, совершенно неизлечимым, так как все время удирал. Рижский вокзальный буфет, где каждый день на заре собирались грузовые извозчики — фурманы, притягивал его с магической силой. Буфет работал круглосуточно, и по утрам, развезя товар, они там останавливались, чтобы подкрепиться. Качалова такая компания настолько притягивала, что удержать его было невозможно. Он утверждал, что вовсе не является алкоголиком, ему всего лишь невыразимо нравятся атмосфера и публика трактира. Он там изучает типажи, которые могли бы вдохновить его на роли.