Жизнь в подполье, кроме всего прочего, усложняли и выдаваемые в военное время продовольственные карточки, которые, понятно, получали только легально проживающие люди. Лишний рот в таких условиях означал тяжкое бремя для семьи. Ни от кого нельзя было требовать этого. Правда, действовал черный рынок, где не столько продавали за деньги, сколько меняли товар на товар. Пока еще оставались припасенные отцом золотые вещи, на этот счет я была спокойна, но, к сожалению, оба тяжелых пояса скоро иссякли. Тогда начались трудности. Но к тому времени я научилась зарабатывать себе на пропитание, о чем еще расскажу.
Надо сказать, из нескольких десятков людей, с которыми меня судьба сводила в те годы, лишь немногие брали у меня золото, как плату за риск, а не только для обмена на продовольствие. Я и к ним испытываю искреннюю благодарность, они ведь не были обязаны спасать мою — чужого человека — жизнь. Это и их заслуга, что я все еще живу на этом свете. Однако большинство моих спасителей действовали совершенно бескорыстно, в любом случае — не из корыстных побуждений. Каждый из них руководствовался своими мотивами — моральное убеждение, религиозные взгляды, отвращение к оккупационной власти, простое человеческое сочувствие к молодой девушке, которую сделали разом сиротой и вдовой, причем и саму ее по закону полагалось отдать палачам. Они совсем нс чувствовали себя героями, прислушиваться к голосу своей совести было для них естественно. И не только в моем случае. Я знала женщин, семьи которых сильно пострадали в первый советский год. И все же, когда мимо гнали оборванных, полуживых от голода советских военнопленных, они могли отдать несчастным последний кусок хлеба. Эти измученные люди переставали быть русскими или нерусскими, противниками или своими, представителями каких-либо политических сил. Все это больше не имело смысла. Перед глазами были экзистенциальные страдания живых существ. И на пути колонны военнопленных всегда попадались женщины, отдававшие им молоко, хлеб — что могли выкроить при тогдашней скудости. Охранники их отгоняли, даже наказывали, однако тихая манифестация человечности продолжалась.
Труднее всего мне было в первые недели скитаний, когда Эмилии приходилось импровизировать. Еще не возникло что-то вроде стабильной цепочки, по которой меня позднее передавали из рук в руки. Уйдя от тети Кати, я несколько дней и ночей провела у женщины, жизнеописание которой может показаться немыслимым, но в своем роде его можно было считать и характерным для времени, которое было немыслимым само по себе.
Ее звали Тамара Дворкина, урожденная Копеловская. Женщина броской чувственной красоты, блондинка, не знаю, естественная ли, с фарфоровыми голубыми глазами, лицо ее также казалось вылепленным из бледно-розового фарфора. Стройная, женственная. Лет на восемь старше меня. Но поскольку она была замужем за мужчиной намного старше ее, владельцем трикотажной фабрики, я с ней в свое время познакомилась в кругу общения моих родителей. Тамара была урожденная лиеиайчашса. Ее родителей 14 июня вывезли в Сибирь, она же, будучи замужем в Риге, спаслась.
Муж Тамары весной 1941 года, перед началом депортаций и войны, умер от сердечного удара. В ходе дальнейших событий Тамара оказалась в гетто. Подошел тот декабрьский день, когда вместе с другими женщинами и детьми ее уже в колонне смертников гнали в Румбулу. Тамаре с подругой и ее четырехлетним сынишкой удалось в самом начале сбежать и спрятаться в подвале одного из домов. Они были не единственные. По всей вероятности, палачи вскоре заметили исчезновение и других непокорных женщин и стариков, и два дня спустя особая группа латышских полицейских под руководством двух офицеров немецкого СД явилась, чтобы прочесать дома и подвалы в гетто. Нашли и согнали вместе более двадцати несчастных, в том числе и Тамару. Ее заметил эсэсовец высокого ранга, один из руководителей акции. Им оказался Карл Егер (}а%ег), но рассказам Тамары, какое-то время — адъютант генерала Еккельца (}аке1п). Его чин и официальные функции мне точно неизвестны. Вероятно, мужчину словно поразило молнией — он сразу вызвал Тамару и спросил: "Как вы сюда попали?" Не знаю, как проходил этот разговор дальше, но Тамаре не пришлось продолжать смертный путь. Очень скоро Егер из временного жилья перевез ее к себе в квартиру на улице Аусекля — в бывшем немецком фор-бурге, где обосновалась элита СС и СД. Там же в одном из блочных домов находились мастерские, в которых некоторые работы выполняли евреи. Они пока еще имели право жить, чтобы у представителей расы господ не было недостатка в слугах. Тамара жила у Егера как любовница, официально — прислуга. Он снабдил ее необходимыми документами, сперва это было временное удостоверение на имя русской Тамары Павловой. В дальнейшем вопрос был решен просто. У Тамары уже до этого был знакомый адвокат Дзенис, старый холостяк лет шестидесяти, которому рекомендовали или просто приказали фиктивно жениться на ней. Так она стала Тамарой Дзене и получила официальный паспорт. У Дзениса была довольно большая пятикомнатная квартира на улице Парка, где Тамару прописали. Но ей, конечно, по большей части надо было жить на улице Аусекля у своего господина. Лишь когда он уезжал в длительные Служебные командировки, Тамара иногда жила в отдельной комнате у Дзениса. Со временем возникли нешуточные осложнения, ибо фиктивный муж в конце концов тоже был живым мужчиной.
Очень скоро Тамара разыскала Янсонов, с которыми была знакома с лиепайских времен и с которыми могла говорить совершенно откровенно. Вначале Ираида нам о ней только рассказывала, потом свела вместе. Тамара однажды даже пришла к нам на Видус. Егер в своей безумной страсти вообще старался держать ее взаперти в квартире. Но эти визиты облегчало то, что мы все жили по соседству. Тамара чрезвычайно боялась Егера и рассказывала, что человек этот не в своем уме, истеричный, с глубокими депрессиями, к тому же начал жутко нить. Ему уже делали внушение. Тамара слышала, что прежде он был другим. Она думала, что Егер по своей природе бесчеловечным не был, потому так и мечется. В прежней жизни он изучал юриспруденцию, даже диссертацию защитил, поэтому любит, когда к нему обращаются не по военному званию, а просто — “Пегг Оок-1ог". Так возникло недоразумение, попавшее позже в некоторые документы, а именно, что Егер был врачом.
Тамара не скрывала, как ей тяжело спасать жизнь таким способом. Она бы чувствовала себя лучше, если бы была просто постельной рабыней этого человека. Но он ее безумно любит, словно пытается ею искупить все то зло, что нанес другим, и эта одержимость пугает. Тамара со своими законными документами могла бы сбежать, но она сознавала, что Егер найдет ее и в мышиной норе, и в ходе этой охоты не только ей, но и многим другим пришлось бы солоно. Чтобы хоть как-то оправдаться перед людьми и самой собой, Тамара старалась добывать сведения, которые могли бы спасти людей обреченных. Информацию она передавала евреям — рабочим мастерских. Массовые акции больше не происходили по той простой причине, что латвийские евреи почти поголовно были уничтожены. Однако соответствующие службы все еще отслеживали людей, которые кое-где скрывались. Высокий чин СС иногда в пьяном виде проговаривался об ожидаемых рейдах, и Тамара предупреждала о готовящемся. Ничего большего она сделать не могла. Привезенные в Рижское гетто немецкие, чешские и другие евреи не были в компетенции Егера.
Между тем тяжесть служебных и прочих грехов, числившихся за ним, нарастала и оказалась наконец столь внушительной, что начальство больше не пожелало с ним возиться. Решено было вначале перевести Егера в другое место, а если не исправится, послать на фронт. Перед тем, как покинуть Ригу, Егер позаботился о том, чтобы защитить обожаемую женщину. Тамара должна была тихо поселиться у своего законного мужа Дзениса, а затем ее ожидало место секретарши в военном ведомстве, кажется, в Великих Луках. Так она исчезла из моего поля зрения. Дальнейшие пути Тамары, по слухам, также изобиловали приключениями, но мне об этом почти ничего не известно. Я много думала о противоречивом, по сути безвыходном положении этой молодой женщины, однако понимала, что не имею никакого права осуждать ее. Трудно до конца понять, что происходило в ее душе, когда Тамара день за днем была незримой цепью прикована к убийце, любившему ее больше всего па свете. Описать эту судьбу и характер, по-моему, можно было бы лишь пером Достоевского.