Когда Диму арестовали и Эмилии было трудно найти для меня приют, я позвонила Тамаре. В тот момент она опять жила у Дзениса. Ему, конечно, я показаться не могла, но случилось гак, что Дзенис на неделю уехал в командировку, и мы решили этим воспользоваться. Тамара сама тоже как раз собиралась уезжать из Риги. Таким образом, я прожила на улице Парка несколько дней.
Я снова встретилась с Тамарой весной 1945 года. Она вернулась в Ригу из Таллина, своего последнего местожительства, и тут же была арестована. Я должна была давать показания по делу Тамары в КГБ (настоящего судебного процесса не было). Отрицать, что она жила у гуза СС или СД, было невозможно. Однако я старалась ничего лишнего о ней не рассказывать. Поначалу обвинение было ужасным: сотрудничала с гестапо, выдавала евреев, которые жили по чужим документам, с немцами не уехала только потому, что была оставлена в Таллине как шпионка и доносчица. Не знаю, как допрашивали других свидетелей, по меня всячески провоцировали, чтобы я Тамару заподозрила в том, что именно она предала моего мужа и меня. Но я сделала вид, что ничего не понимаю, и рассказывала только то, что и без меня было известно. Ни на миг я не подозревала Тамару. "Органам" не удалось выманить у свидетелей ничего, даже похожего на настоящее обвинение. Поэтому — редкий случай — обвинение было признано недоказанным. Все же Тамару Дворкину, как личность подозрительную, решили без суда в административном порядке выслать на пять лет в лагерь на Урале. После двух с половиной лет, проведенных на лесоповале, ее помиловали. Об этом я узнала, случайно встретившись с Тамарой снова в Риге, на кольце 6-го трамвая. Я вела за руку дочку, значит, это мог быть примерно 1949 год. Тамара приехала на пару дней выправить документы и уже назавтра уезжала на Дальний Восток. В Красноярске ей удалось разыскать своего высланного отца; мать, правда, умерла уже в начале ссылки. И новый муж у нее тоже есть. Теперь они все, в том числе и отец, попробуют в самом дальнем краю начать новую жизнь. В Ригу она никогда больше нс вернется. Здесь люди никогда нс забудут се прошлое, а муж об этом ничего не знает, да знать ему и не надо... Потом долгие годы мне не было известно, удалась ли се новая жизнь.
Большим утешением для меня было и то, что Тамара меня похвалила за тогдашние показания на допросах в ЧК (ей показали протоколы). В девяностые годы, благодаря основателю музея Евреи в Латвии историку Маргеру Вес-терману, у меня самой появилась возможность ознакомиться с ними. И сознаюсь, при чтении своих ответов я почувствовала, будто у меня камень с души свалился. Я поняла, что краснеть мне не приходится. Когда я читала те протоколы, в которых записаны пространные ответы Тамары на вопросы следователей о ее спасении и жизни в Риге среди эсэсовцев, я увидела, как разительно запротоколированный жизненный путь отличается от того, который доверяла мне Тамара в те моменты, когда мы оставались вдвоем в моей квартире па улице Видус или на улице Экспорта у 51 пеонов. Так что существует несколько версий обстоятельств спасения Тамары: документированная, которую ей пришлось сочинить для следователей из советских органов госбезопасности, рассказанная впоследствии с соответствующим отбором в кругу знакомых и третья, та, что отпечаталась в моей памяти. Этот эпизод, как и прочие подобные случаи, лишний раз убеждает меня: близоруко и наивно (а может бы ть, в какой-то степени выгодно?) целиком и полностью полагаться на документы, особенно те, что появлялись в условиях тоталитаризма.
В начале нового тысячелетия случайность свела меня с человеком, который познакомил меня с дальнейшей судьбой Тамары Дворкиной. В Германии автор ряда весомых публикаций Ог. НЫ. Анита Куглер готовила книгу об уникальном историческом персонаже — офицере СС еврейского происхождения Шервитце, который действовал и в Риге (книга вышла на немецком языке в Кельне в 200-1 году, переведена на латышский язык).
В этой связи она разыскала также информацию о неизвестном мне последнем периоде жизни Тамары Дворкиной, даже встречалась с самой Тамарой. Оказывается, она в 1963 году добилась реабилитации (в постановлении сказано: "Ее судьба была личной трагедией... приговор являлся судебной ошибкой") и пять лет спустя эмигрировала. Сначала в Израиль, откуда в 1972 году перебралась в Западную Германию. Ее третий брак был расторгнут еще в Советском Союзе. За границей она вышла замуж в четвертый раз, снова развелась. Она жила во Франкфурте и работала в одном из издательств, затем вышла на пенсию, на закате дней проживала в комфортабельном пансионате для престарелых. Теперь ее уже нет в живых.
БАПТИСТЫ ПОМОГАЮТ
До конца 1942 года и еще в начале следующего я неустанно перемещалась, потому что приют удавалось найти лишь на короткое время. Я и правда не знаю, где именно каждый раз находилась и как звали этих добрых людей. И сейчас 1! воспоминаниях о некоторых из тех калейдоскопических отрезков времени всплывает какое-то событие, лицо, по без привязки к конкретному месту и времени. Иначе это бывает с местами и людьми, с которыми рядом привелось быть подольше и узнать их поближе.
Сама же я стала почти бесчувственной, совершенно спокойной и на удивление здоровой. До того момента, как убрались немцы, я ни дня не болела, даже не простужалась. Зато появилась необыкновенная сонливость. Если была возможность, могла проспать часов четырнадцать-пятнадцать подряд.
Спустя годы врачи объяснили, что эти реакции моего мудрого организма защитили нервную систему от повреждений, которые могли быть весьма тяжелыми. Зато наяву мозг работал на полную мощность. Мой разум очень нуждался в человеке, который помог бы проанализировать мои наблюдения, с которым возможен был бы полноценный обмен мнениями. В таком случае я была бы лучше вооружена.
Уже говорилось, что я полностью потеряла страх. Уверена, что еще и поэтому осталась жива. Человек, который чего-то боится, безусловно привлекает внимание окружающих, он как бы невольно излучает сигналы неуверенности, которые легко перехватить, его выдают мимика, движения, неподконтрольный разуму язык тела. В условиях, когда вокруг бродят потенциальные доносчики и профессиональные охотники за людьми, это вопрос жизни и смерти.
Я была осторожна, очень внимательна, по то были не проявления боязни, а нечто иное. Ощущение было такое, будто на мне волшебная шапка-невидимка. Вернее, я чувствовала, что очутилась как бы в центре волшебного круга, за границу которого никто не ступит без моего ведома и согласия. На улицах на меня действительно никто не обращал внимания. Я становилась все смелее, особенно когда оказалась в Задвинье — почти в другом городе, куда прежние дороги меня никогда надолго не приводили. Всегда, в любой ситуации я старалась что-то узнать, чему-нибудь научиться. Эти скитания, вопреки всему, принесли мне жизненный опыт, которого я была бы лишена в других условиях. Я не прозябала, мой ум жил весьма интенсивной жизнью.
В темные зимние вечера я иногда выходила гулять, глядела в освещенные окна, как на киноэкран, где показывают картины из нереальной мирной жизни. Особенно в памяти остался канун Рождества. Наряжались елки, готовились подарки, суетились дети. Два параллельных мира — мой и мир нормальных людей: темная улица и в светлом окне праздничный символ, елка в свете горящих свечей и золотых украшений. Оба мира в одном и том же времени и пространстве, но между ними — непреодолимая пропасть.
Летом 1942 года Эмилия привела меня к молодой верующей паре баптистов с маленьким ребенком, совсем еще младенцем. У них я жила довольно долго, целых два месяца. Очевидно, у верующих людей разных конфессий было общее понятие — служение Богу подразумевает и помощь неправедно гонимым.