Помню и фамилию этой семьи — Трейгис — и адрес. Дом № 37 по улице Лачплеша знают многие рижане хотя бы потому, что потом там десятилетиями находился Театр юного зрителя. Однако до этого здание принадлежало баптистской общине, и после восстановления Латвийской республики в ходе денационализации оно вернулось к прежним владельцам. Когда я туда попала, здание служило не только молитвенным, по и просто жилым домом. Квартира Трейгисов выходила во двор. Маленькая семья была милой и дружелюбной, жизнь — тихой. Вообще среди баптистов, с которыми я в то время познакомилась, не было приспешников нацистов, совсем наоборот, они каким-то образом были связаны со своими братьями по вере в Америке, богатыми и сильными общинами. Не знаю, как это им удавалось, но и в первый советский год, и во время немецкой оккупации рижские баптисты, как тогда мне рассказывали, получали из общин США и материальную помощь, и газеты, книги.
Соседи Трейгисов, конечно, заметили, что я там живу, но слишком не интересовались. Меня, как обычно, представили родственницей, которая, только что закончив школу, приехала из провинции в поисках работы. На глаза я никому особенно не лезла. Но тут как назло в соседней квартире появился шумный и деятельный парень, лет на пять старше меня, но имени Ансис. Он даром времени не терял и катил на меня, как танк.
Помню, Ансис как-то вечером явился, уже изрядно заправившись, принес с собой разную деревенскую снедь и попросил мою хозяйку накрыть на стол. Ему хочется с нами посидеть. Хозяева не могли его так просто выставить, зная, что он шуцман.
И вот мы, вся семья, сидим за одним столом с соседом. Супруги Трейгис, конечно, не пыот, у Ансиса с собой бутылка, он опрокидывает рюмку за рюмкой, закусывает и становится все разговорчивее. И начинает хвастаться своими подвигами. Как, ожидая немцев, они объединились в вооруженную "группу самообороны", как на дорогах Видземе ловили тех, кто вместе с русскими отступал в Эстонию. Приканчивали всех подряд, но с особой радостью — коммунистов и жидов. Сосед обрисовал со всеми подробностями, как они поймали группу комсомольцев, заставили их вырыть себе яму, а потом расстреляли. При появлении первых немцев они могли уже предъявить целый геройский послужной список, показав тем самым, что латыши тоже не лыком шиты. Для меня не так было важно, сколько в этих рассказах правды, сколько вымысла. Само по себе то, что убийство безоружных людей может быть причиной для бахвальства, гордости, казалось настолько отвратительным, что к горлу подступала тошнота. Самодовольная физиономия Ансиса прямо-таки лоснилась: уж так хотелось произвести впечатление! Атмосфера накалялась.
Из-за Ансиса мне пришлось оставить приют у этих милосердных и сердечных людей. Мое сердце только что немного опаяло в надежде, что задержусь у них подольше. Неустанные скитания из дома в дом означали необходимость всякий раз заново приспосабливаться к новым условиям, к другим, незнакомым людям. И никогда не оставляло сознание ответственности за то, что их уговорили взять на себя непомерный риск.
Трейгисы жалели, что из-за назойливого соседа нам пришлось расстаться раньше, чем думалось. Они договорились, что я поживу у других баптистов — в доме престарелых, который община содержала на свои средства. Пансионат занимал деревянный двухэтажный особняк с садом, адрес мне удалось не запомнить, так же как имя заведующей пансионатом.
У этого дома обнаружилось большое преимущество. Незадолго до моего появления уборщица пансионата вышла замуж и уволилась. Им действительно требовалась новая работница, и ею стала я. И жила бы да жила спокойно, но старые, одинокие люди оказались бесконечно любопытными. Не из подозрительности, а скуки ради они меня допрашивали при каждом удобном случае: откуда ты, доченька? Кто твои родители? А братья или сестры у тебя есть? У нас с заведующей, конечно, была подготовлена легенда о моем происхождении, однако очень скоро я поняла, насколько ненадежна фиктивная биография. Вдруг выясняется, что одна старушка жила почти рядом с моим домом, и вот уже она радостно начинает не только рассказывать, но и расспрашивать. Снова проблемы.
Так я начала работать уборщицей, хотя до этого мне ни разу не доводилось ни мыть полы, ни чистить туалеты. Большую белоручку трудно было бы представить. Однако я справилась с задачей и очень этим гордилась. В моих ушах звучал голос матери: "Интеллигентный человек отличается от неинтеллигентного тем, что непривычная работа, которой он не обучен, не составляет для него неразрешимой проблемы. Он посмотрит, подумает, попробует и поймет, что надо делать. Неинтеллигентный человек может делать только то, чему обучен или к чему привык с малолетства".
Никакие достижения в изучении языков или наук мне никогда не казались достойными восхищения. Лишь некоторые работы, самостоятельно задуманные и осуществленные вопреки всем препятствиям, давали некоторый повод для гордости. Но все это не сравнить с тем удовлетворением, которое овладело мною в баптистском доме престарелых, когда я убедилась, что приложив достаточные усилия, вникнув в суть задачи, могу выполнить обязанности уборщицы. Ощущение было просто великолепным.
Недостатка в работе не было. Руководившая этим заведением дама была чрезвычайно чистоплотна и требовала, чтобы многочисленные помещения выглядели безукоризненно. На кухне и в умывальных латунные краны нужно было начистить порошком до золотого блеска. В таких случаях я роптала про себя. Но в остальном жизнь в пансионате была хорошей. Еды хватало, и я чувствовала себя в большей безопасности, чем в многоэтажном доме.
У заведующей пансионатом была небольшая отдельная квартира под самой крышей. Я жила у нее в маленькой каморке. Я научилась нс только чистить и убирать помещения. Заведующая мне показала, как художественно штопать шелковые чулки и специальным крючочком поднимать спустившиеся петли. Во время войны и еще долго после ее окончания на это ремесло был большой спрос. Синтетические шелковые чулки были большой роскошью, их трудно было достать даже на черном рынке. Чулки, починенные мною, выглядели как новые. После дома престарелых я попала в другое временное прибежище, где этим умением зарабатывала на жизнь. Хозяйка на свое имя брала заказы, я чинила чулки, и на заработанные таким образом деньги она на базаре покупала продукты. Я не была дармоедом. А петли чулок для себя и для своих подруг я поднимала и в другой, советской жизни до тех пор, пока эго имело хоть какой-то смысл.
Заведующая пансионатом была незамужняя женщина лет сорока пяти — пятидесяти, по-своему безупречная, но сурово и фанатично верующая. Я была знакома с религиозными людьми, во многом несхожими, всегда старалась понять и уважать даже само их несходство, однако вере заведующей были присущи настойчивая воинственность и некоторая агрессивность миссионерши, и это заметно обременяло ее взаимоотношения с людьми. Для меня установили некоторые ограничения, которые я молча приняла, так как сознавала свое положение. Я не должна была читать светские книги, держать в своей комнатке газеты и журналы. Обитатели пансионата в принципе не слушали радио, разве что изредка музыку. Радионовости доставались только заведующей, у нее в комнате был коротковолновый приемник. От меня она не скрывала, что слушает и запретные передачи на английском. Это нас сближало. Зато художественную литературу она терпеть не могла, и таковой в доме не было.
На ночном столике в моей комнатке лежали две Библии — на латышском и на английском языках. Библию я, конечно, читала и раньше, но теперь заново обратилась к ее страницам и проштудировала их довольно основательно. Я была даже благодарна своей хозяйке — в Библии, сколько раз ни читай, всегда обнаруживаются новые духовные импульсы, ее метафоры и притчи касаются фундаментальных основ существования.
Вокруг опять же была новая среда, которую я принимала с живым интересом и уважением; встреченные мною ее представители были людьми чистыми и честными. Заведующая много рассказывала об американских братьях и сестрах, весьма влиятельных у себя в стране. О том, как они борются за моральную чистоту нации. К сожалению, она задалась целью любой ценой обратить меня в свою веру. Уже с самого начала я не скрывала, что по-настоящему нс принадлежу ни к одной конфессии, хотя уважаю все. Я старалась не оскорбить заведующую слишком резким отпором, по она хотела от меня одного — чтобы я перешла в баптисты.