Разумеется, своим согласием я могла бы обеспечить себе самое надежное убежище. И ведь никому от этого не было бы вреда. Думаю, однако, излишне объяснять, почему я не могла этого сделать. Такой поступок был бы бесчестным.
Таким образом мы с заведующей боролись больше месяца, пока я не поняла, что так дальше продолжаться не может. Если я категорически скажу пет, изменится ее доброжелательное отношение ко мне, у псе свои принципы. Лучше самой уйти. Эмилия меня здесь не навещала, были другие, кому в тот момент ее поддержка была нужнее. Но тут я передала весточку ее сестре: отсюда пора уходить.
Эмилия появилась, признала мою правоту, и вскоре, поблагодарив за все, я ушла. Быть может, решение было правильным и по другой причине. Старания старичков выяснить мою биографию во всех подробностях могли все же кончиться печально.
Так я рассталась с обществом баптистов. Снова я повстречала людей, которых вспоминаю с благодарностью. К тому же опыт в работе, до того мне совершенно незнакомой, укреплял надежду на то, что в последующей жизни я не пропаду.
PERFER ET OBDURA. ТЕРПИ И БУДЬ ТВЕРД ДО КОНЦА
Эмилия заранее договорилась с одной знакомой латышской семьей в районе Новой Гертрудинской церкви, что если вдруг понадобится, они меня примут на короткое время. Фамилия их мне не известна, мы обращались друг к другу по имени. На этот раз совсем светские, индифферентные в смысле религии люди просто пожалели молодую жизнь, которую преследуют. Попала я к ним в драматический момент. Их единственный сын, юноша моложе меня, был призван в немецкую армию. В семье царило смятение, родители не питали наивных иллюзий, что их чадо отправляется на защиту свободной Латвии. Людям, которые хотели видеть и понимать, уже стало ясно, что независимость Латвии для гитлеровцев так же нежеланна, как для сталинистов. Однако мои новые хозяева не знали, как избежать призыва сына в армию. Они сокрушались — жили бы в деревне, можно было бы сказать, что сын уехал и давно не давал о себе знать. Но в большом доме в Риге соседи все время видели его входящим и выходящим. Если он исчезнет сразу после получения повестки, родителей призовут к ответу. Мое появление в этот момент им ничем не грозило. Неужели в доме, где сын готовится к службе в немецкой армии, станут искать лиц, разыскиваемых режимом?
В армию идти должен был не только сын, по и его друг, приехавший из деревни, и теперь оба они готовились к дню, когда надо будет явиться на призывной пункт. В ожидании этого оба беспробудно пили, прощаясь с жизнью, так как считали, что больше не вернутся. Не забуду последний вечер, когда мы все сидели за столом и пили. Пили и плакали. Каждый о своем и из жалости к остальным. Я оплакивала свою судьбу, и мне было искрение жаль двух молодых, скорей всего, обреченных на смерть парией. Я сочувствовала их родителям, разделяла их горе, и им всем меня тоже было жалко. Так мы все плакали, и под конец совсем напились.
Однако терять бдительность мне было нельзя: оба новобранца, повторяя, что пьют на своих похоронах, начали себя жалеть. Они, дескать, так молоды, что даже еще не знали женщины. Дальше больше — они начали по-черному ко мне приставать. Слава богу, оба были настолько пьяны, что просто сломались. Я не держала на них зла, хотя отбиться было совсем нелегко. Так драматургия жизни смешивает трагическое с комическим.
Дом этот навсегда останется в моей памяти еще и потому, что здесь меня настигло страшное известие. Мой муж, судя по всему, расстрелян. Кое-какие связи, хоть и редкие и скудные, все время сохранялись между нами благодаря знакомому Эмилии тюремщику. Все это время я судорожно цеплялась за надежду, что Дима все-таки спасется. Его, как и адвоката Бланкенштейна, в тюрьме нс квалифицировали как еврея, не поместили в еврейские камеры, иначе убили бы сразу. Диму обвиняли только в одном: что скрывал еврейку-жену, но он это отрицал полностью и утверждал, что я ушла в гетто. Так было записано в домовой книге, и об этом дал показания дворник Оболевич. В квартире хоть и нашли мою одежду, но это ничего не доказывало. Люди рассказывали Эмилии: в одном полицейском участке видели мою фотографию с указанием — сбежала и находится в розыске. Мы знали и то, что с Димой и Бланкенштейном обращаются сносно — не быог, не пытают. Поэтому мы с Эмилией все еще не теряли надежду.
Но тут в Центральной тюрьме вспыхнула дизентерия, к тому же именно в том корпусе, где были заключены наши.
Никто не отделял больных от здоровых, никто их не лечил. Сказали, что нужно продезинфицировать помещения, чтобы инфекция не пошла дальше, заключенных собрали — и заболевших, и тех, которые могли быть инфицированы, и увезли. Никто их больше не видел. Мало кто сомневался, что с ними случилось. Метод, что уж говорить, в высшей степени оригинальный и безотказный: эпидемию побороли, отстреляв уже заболевших и потенциальных больных.
Все же еще спустя много, много лет, и тогда, когда я еще раз вышла замуж и развелась, затем снова вышла замуж, когда у меня рос ребенок, в моем воображении вспыхивала безумная надежда — а что если Дима все-таки жив? Что если его увезли в другую тюрьму или концлагерь и после освобождения он уехал на край света, чтобы не возвращаться на оккупированную родину? Разум мне подсказывал: это невозможно — все знали, что произошло в тюрьме. Но, как это характерно для тоталитарных режимов, никакие документы пи о чем не свидетельствовали. Были моменты, когда мне вдруг казалось, что я вижу своего мужа, идущего мне навстречу, — узнаю его уже издали... И до последнего мига, пока не обнаружу в прохожем совсем чужого человека, я чувствую, что сию же минуту не оглядываясь уйду с ним.
Когда Эмилия мне бережно сообщила это известие, мы в комнате были только вдвоем. Со мной произошло нечто странное. Вдруг все потемнело. Я в прямом смысле ослепла. Сидела окоченевшая, ничего не видя. Слышала, как Эмилия меня утешает, чувствовала, как она обнимает меня. Но я продолжала сидеть в темноте. Эмилии надо было куда-то бежать, она велела ждать, сказала, что вернется. Она и не заметила, что со мной случилось. Так я осталась сидеть — бесчувственная, холодная, слепая. Спокойно свела все счеты с жизнью. Я ведь не была дурой, хорошо понимала, что беспомощного слепого человека никто не сможет ни прятать, ни спасать, если настолько трудно помочь и здоровому.
Значит, для меня все кончено. Нужно как-то выбраться из квартиры и где-нибудь в подворотне или во дворе раскусить ампулу.
Прошло некоторое время, может полчаса, может больше или меньше, никакого ощущения времени не было. Когда я продумала все до конца и спокойно решила, что делать, зрение вернулось так же внезапно, как было потеряно. И вместе с возвращенным светом я исполнилась решимости и спокойствия. Я знала, что спасусь, что так и будет, и больше ни минуты в этом не сомневалась. Я буду жить, эго мой долг перед умершими, чью жизнь я буду продолжать, и это будет нашей победой над "ними", как я про себя называла огромную, до предела насыщенную негативной энергией силу врага. Ослепнув на минуту, я теперь обрела новое зрение.
В то же время казалось, что у меня ампутированы руки и ноги. Именно это ощущение я переживала каждый раз, когда один за другим погибали люди, с которыми я срослась так сильно, что, казалось, нас соединяла общая система кровообращения. У меня было чисто физическое ощущение: как под наркозом. Ничто не болело, внутри все сделалось нечувствительным, как бы заключенным в капсулу. Ни слез, ни боли, ни отчаяния. Зона мерзлоты. Такой я оставалась долго, очень долго, уже начала думать, что навсегда. Оттаивать, очень медленно, понемногу начала уже в другой жизни.
В этой другой жизни меня, бывало, спрашивали, не чувствую ли я угрызений совести — ведь мой муж отдал свою жизнь, чтобы спасти мою. Нет. Я нс испытываю и никогда не испытывала ничего такого, что можно было бы назвать угрызениями совести, пусть меня называют хоть бесчувственной, хоть законченной эгоисткой. Нет у меня этого чувства. Не я была виновата, а система кровавой тоталитарной власти и люди, служившие ей опорой. Приходилось читать, да мне и рассказывали, что люди в похожей ситуации всю оставшуюся жизнь терзались сознанием вины. Я не сомневалась и не сомневаюсь в том, что без колебаний поступила бы так же, как Дима, если бы мы поменялись ролями.