Я думаю также, что все мои ушедшие — люди, которых я любила и которые любили меня, где бы они ни были, радуются, что я все еще существую. Не знаю, есть ли загробная жизнь, но если есть — уверена, они оттуда с любовью смотрят на меня. У меня нет комплекса вины, но я чувствую, всегда чувствовала свою перед ними ответственност ь. Я посчитала бы себя виноватой только в том случае, если бы растратила свою жизнь понапрасну, впустую.
В конце 1942 года я попала в семью дворников в многоэтажном жилом районе улиц Матиса и Марияс. Эго место нашел шурин Эмилии Юзеф, который сам тоже был дворником. Начиная с советской, потом при немецкой и снова советской оккупации дворники в жизни рижан были очень важными людьми. Все власти старались сделать из них сыщиков и доносчиков, некоторые ими и становились, но, судя но моему опыту и но словам знакомых мне людей, не меньше было и тех, кто предупреждал и даже спасал жителей своих домов. К тому же дворники были весьма хорошо информированы, так как органы самоуправления их часто собирали, давали указания. Дворники разносили по квартирам продовольственные карточки, счета за аренду и, конечно, знали или хотя бы догадывались, что где случается. От них действительно зависело многое.
Мои новые хозяева были особыми еще в том смысле, что дворничиху могли преследовать так же, как меня, — она была цыганка, а этот народ нацисты также преследовали и убивали. В девичестве она была Марцинкевич, а выйдя замуж за латыша, приняла его фамилию, — если память мне нс изменяет, Бродерс. Раньше она жила в других местах, в Риге, кажется, никто о ее происхождении не знал, и она спокойно работала. Мужа ее я вообще не встречала. Должно быть, уехал на заработки в деревню. В семье росли двое детей. Госпожа Бродерс оказалась предприимчивой и симпатичной женщиной. На ее довольствии я сыта была всегда, так как она с размахом спекулировала — торговала продуктами питания. Их привозили ей из деревни, может быть, об этом заботился муж, и она умудрялась обеспечивать провизией весь дом.
У моей хозяйки был брат, женатый тоже на латышке, привлекательной блондинке, фамилию которой — Мелдерис — он принял. Если в типаже сестры еще можно было признать цыганку, то брат Мелдерис совсем не напоминал своих предков. Господина Мелдериса не только не подозревали по поводу его происхождения, но и взяли на работу сопровождающим к тем группам еврейских мужчин, которые в конце 1942 года еще были заняты на работах в мастерских немецкой армии. Оставшихся в живых и заключенных в малое гетто считали счастливчиками — военные нередко их защищали, не выдавая ни немцам-эсэсовцам, ни подобным им латышам, которые время от времени проводили чистки в рядах работоспособных еврейских мужчин. Эта рабочая сила не была лишней для армии. Но части вермахта во время войны часто перебрасывались. И в таких случаях еврейские рабочие теряли защитников, а с ними и жизнь. В моменты перебросок, когда солдаты отправлялись на фронт и казарменные мастерские ликвидировались, некоторым из евреев удавалось бежать.
В это время я узнала, что мой отец жив и работает в одной из этих мастерских. Каждое утро их из малого гетто ведут в казармы, каждый вечер — обратно. Именно эту колонну обычно сопровождал брат дворничихи. Он был, наверное, человеком осторожным, но не трусливым, помог не одному еврею встретиться с оставшимися на свободе близкими или друзьями. Так он согласился устроить и мою встречу с отцом. Когда мне сказали о такой возможности, я боялась поверить, чтобы не переживать потом горькое разочарование. Но это оказалось правдой. Все удачно совпало, так как маршрут, который Мелдерис имел право немного изменить, проходил мимо дома дворничихи. Госпожа Бродерс договорилась с братом, что он минут на 10-15 заведет отца во двор этого дома. Так неожиданно я еще один раз встретила своего отца.
Он выглядел лучше, чем можно было ожидать: сильно похудевший, не только из-за скудной пищи, но и от повседневного физического труда, и поэтому — здоровый и подтянутый. Одежда тоже выглядела чистой, хотя и очень простой. Я ощутила в нем то же упрямство и решимость, которые укрепились во мне. Его вид не располагал к тому, чтобы мы обнявшись плакали, вспоминая маму, или чтобы он начал жалеть меня. "У нас есть десять минут, — сказал отец, — поэтому говорим только о том, как оба можем выжить и что сейчас надо делать". Его речь была чрезвычайно сжата, — должно быть, подготовился заранее, взвесив каждое слово.
Отец сказал, что они, небольшая группа евреев, готовят побег. Снаружи есть люди, которые дадут документы и оружие. С характерным для него оптимизмом он почти не сомневался, что побег удастся, но подумал и о том, как поступить, если он погибнет и спасусь только я. У него хранились деньги в двух местах за границей, и он велел мне запомнить, как их после войны можно получить, к кому обращаться, ведь документов у меня не будет. Бедный отец, он не мог представить себе, за каким железным занавесом я проживу почти сорок пять лет, не мог знать, что никого из доверенных лиц живыми я уже не застану.
Только отец успел мне это сказать, отведенное нам время закончилось. Мы обнялись и без слез несколько секунд постояли вместе. Я смотрела, как он уходит. Больше я никогда его не видела.
Вскоре Эмилия принесла известие, что и группа, готовившая побег, и те, кто должен был снабжать их документами, раскрыты, увезены в Центральную тюрьму и там расстреляны. Они очень основательно подготовились, нашли средства, но бежать не успели. Теперь у меня на свете действительно никого не осталось.
В ЗАДВИНЬЕ КЛИМАТ ПОМЯГЧЕ
В то время, когда я жила у госпожи Бродерс, на Восточном фронте шла Сталинградская битва. Она длилась и длилась, везде только об этом и говорили, причем немецкие новости, конечно, совершенно не совпадали с запретной британской радиоинформацией. Хотя все радиоприемники и были конфискованы или в исключительных случаях взяты на учет, почти в каждом доме имелся маленький коротковолновый вэфовец. Мне тоже такой приемник обычно был доступен. В тот год зима была жутко холодной не только в России, где она стала сильным оружием против немцев, но и у нас.
У дворничихи было хорошо, и дров хватало, — квартира всегда была гак натоплена, что я ходила в ситцевом халатике и с босыми ногами в тапочках, конечно, еще и затем, чтобы поберечь чулки. Как-то вечером, когда мы с хозяйкой и обоими детьми сидели за столом, раздался стук в дверь. Проверка. Слава Богу, они искали не людей, а запасы продовольствия. Это были простые латышские полицейские. Как я уже рассказывала, дворничиха торговала с размахом, однако была хитра и осторожна, добытое продовольствие держала отнюдь не при себе. Во время войны в Риге не было недостатка в пустых квартирах, в том числе и в ее доме; в одной из них она и устроила склад. Квартира не отапливалась, поэтому температура держалась как раз подходящая. Может быть, пара свиных ножек и еще какая-то мелочь из того, что не давали по карточкам, хранились в ее квартире, но за это пришить спекуляцию было трудно.
Моя хозяйка знала, как надо действовать: проверяющих она первым делом усадила за стол. На меня они не обратили внимания, но хозяйка сразу пояснила: "Соседская девчушка зашла. Ты уж иди, деточка, домой, там тебя небось заждались!" Я схватила с вешалки в прихожей висевшее там пальто и выбежала во двор — переждать, пока непрошеные гости уберутся. Но они, вероятно, для того и явились, чтобы плотно покушать. Госпожа Бродерс потом рассказывала, что сразу выставила на стол пару бутылок самогонки, закуску, а те самые свиные ножки, что нашли в квартире, завернула им с собой. Мужики в тепле и при хорошей закуске разомлели и никуда не торопились. Собираться начали только через пару часов.
Все это время я стояла в дверном проеме со стороны двора на том самом сталинградском морозе, который добрался тогда и до нас. На мне была коротенькая юбчонка и пальто едва до колен, по моде того времени; ноги голые, разве что байковые тапки чуть потеплее. В тот вечер ноги себе я испортила па всю жизнь. Обморожение задело глубокие ткани, кровеносные и лимфатические сосуды. Обе ноги, особенно правая, вскоре покрылись жуткими гнойными язвами, которые не хотели заживать, а потом затянулись твердыми узловатыми шрамами. Те, в свою очередь, давили на кровеносные и лимфатические сосуды и еще годами в мороз раскрывались. С болезнями ног я борюсь и по сей день. Если бы была возможность немедленно обратиться к врачу, последствия, вероятно, не оказались бы столь тяжелыми, но такое было невозможно. Единственные мази, которые я применяла, — хозяйские добрые деревенские продукты, масло и сметану. Вскоре начался и авитаминоз, который мешал заживлению. Хорошо еще, что благодаря тапкам ступни остались целы.