Ближайшим другом Петра Мельникова был Федор Шаляпин. Когда установилась Советская власть, оба решили покинуть Россию. Великий певец в конце концов обосновался в Западной Европе, в Париже, а режиссер с супругой Марией Александровной остались в Риге. Когда ранней весной 1943 года я появилась в доме Мельниковых, там жили Мария Александровна с дочерью и Степанида Дмитриевна Макар. Степаниду нельзя было считать прислугой, хоть она и выполняла всю работу по дому и саду. Она вошла в состав семьи.
Жизненный путь Марии Александровны тоже не был обычным. Родом из семьи интеллигентных и богатых москвичей Крюковых, она в первом браке была замужем за влиятельным банкиром, от которого родила трех дочерей. Но уже тогда она всем сердцем жила в мире театра и музыки. Во время революции и смуты со своим банкиром она развелась и вышла за Петра Мельникова. У Марии Александровны была старшая сестра Пьерстта, настоящее имя которой было древнее, из православного календаря — Перепетуя, но она его терпеть не могла. Ее мужем был известный актер Московского Художественного театра, друг Станиславского Василий Лужский, впоследствии получивший звание Народного артиста СССР со всеми его преимуществами и льготами. Даже на сомнительное происхождение его жены смотрели сквозь пальцы. Поэтому сестра Марии Александровны единственная из всей семьи спокойно жила в Москве, и ей даже разрешили сохранить особняк на Арбате, в самом центре города. Его в начале двадцатого века на свадьбу актеру и его невесте подарил тесть. Я гостила там после войны — на очаровательном островке прежнего мира, который не был виден с улицы, так как в середине большого двора прятался между серыми многоэтажными новостройками тридцатых годов. Прекрасная двухэтажная вилла в итальянском стиле с маленьким садиком и фонтаном. Первый этаж сдавали в аренду семье иностранного дипломата, сама мадам жила на втором этаже, похожем на музей.
Поспешно покидая Советскую Россию, Мария Александровна не смогла взять с собой детей от первого брака. Ей не разрешили. Она надеялась их вызволить позже, уже как гражданка Латвии, но ничего не получилось, и долгих двадцать лет она не виделась со своими дочерьми, только переписывалась.
Единственная общая дочь Мельниковых, родившаяся, когда ее матери исполнилось сорок пять, к несчастью, оказалась страдающей синдромом Дауна, как тогда говорили — монголоидной. Когда я поселилась у них, Але было лет двадцать. Ласковая и дружелюбная, она оставалась на уровне развития восьмилетнего ребенка. Сад был ее миром, она оттуда не выходила.
Степанида Дмитриевна, так же, как и Мария Александровна, была вдовой. Русская из Петербурга, работая в обувном магазине в конце Первой мировой войны, она влюбилась в молодого статного покупателя и вышла за него замуж. Он оказался латышом, по фамилии Макаре, и в ходе репатриации латышей в начале двадцатых вернулся в Латвию. Здесь его родителям принадлежали солидный хутор и хозяйство. Степанида хорошо говорила по-латышски. Муж умер сравнительно рано, и его сын от первого брака, которого Степанида растила, тоже был не жилец, умер от чахотки еще молодым. Так она осталась одна. Хозяйство перешло к брату мужа, и она пошла работать по найму.
Обе женщины с больной А .чей жили одной семьей. Степанида хозяйничала, потому что Масанна — так мы называли госпожу Мельникову — в домашних делах ничего не смыслила. Степанида и меня трогательно жалела и ухаживала за мной. Масанне, красавице в молодости, в чем я убедилась по фотографиям, было уже намного больше шестидесяти. После смерти мужа она из-за больной дочери редко покидала дом. Иногда заходил кто-нибудь из оперы — друзья и ученики покойного мужа. Беседы с госпожой Мельниковой были очень интересными, как-никак она была близко знакома с миром искусства, особенно театра дореволюционной Москвы, рассказывала о Московском Художественном театре (МХАТс), Станиславском, Немировиче-Данченко, великих актерах того времени, к которым принадлежал ее шурин, а также о любовных приключениях и безумствах богемы русского серебряного века.
Я спала в маленькой каморке за кладовой и кухней. Этот небольшой одноэтажный дом — три комнаты, просторная кухня и кладовая — с большим диким садом Петр Иванович Мельников купил незадолго до советского вторжения. Он вынашивал грандиозные планы по перестройке и благоустройству своего владения, но планы, конечно, сорвались, и все осталось как было. Зато дом не был национализирован. Мне очень нравился этот похожий на парк сад с большим газоном, могучими ветвистыми каштанами, орешником, с кустами, которые не позволяли любопытным следить за жизнью обитателей дома. А я впервые за долгое, долгое время могла наслаждаться весенним и летним солнцем, лежать на зеленой траве и смотреть в небо.
Мое второе место обитания находилось совсем близко. Небольшая пробежка по улице Залеииеку, потом — через Елгавское шоссе (Виенибас гатве), и я оказывалась уже на улице Атгазенес, у Шиманов. В двух этих домах, по необходимости меняя один на другой, я провела года полтора вплоть до конца июля 1944 года.
ПАУЛЬ ШИМАН
Балтийский немец Пауль IПиман (Раи1 ЗсЫетапп) — одна из самых крупных и значительных личностей, с которыми мне довелось близко познакомиться в течение всей жизни. Встреча с ним много значила для меня в политическом прозрении, помогла пониманию закономерности событий в эпоху, когда все прежние этические и интеллектуальные точки отсчета были утеряны. Удивительным подарком судьбы было то, что я нашла приют именно у этого человека, ставшего мне учителем и другом. В двадцатые и тридцатые годы прошлого века Пауль [Лиман был протагонистом европейских исторических событий, публичной фигурой политического театра, но тогда я не была по-настоящему знакома с его деятельностью. Пробелы были восполнены, когда Шиманы меня приняли в свой дом, и Негг ОокЬог, как к нему обычно обращались, диктовал мне свои воспоминания.
В то время, когда судьба на счастье свела меня с Шима-ном, ему было 67 лет. Активная политическая жизнь его закончилась по вине исторических событий и болезни, и в сознании людей он понемногу начал превращаться в исторический персонаж. Поэтому мне в своих воспоминаниях не обойтись без биографических данных, которые я получила, общаясь с этим выдающимся человеком.
Нельзя говорить о становлении Латвийской Республики и укреплении ее государственности, не упоминая имя Пауля Шимана. Он был и делегатом Законодательного собрания (Сатверсме), и депутатом всех четырех созывов в парламенте Первой республики, внес заметный вклад в создание
Конституции. В 1927 году Шиману даже предложили сформировать правительство Латвии, но он отказался. В 1929 году его назначили представителем страны в Лиге Наций. Он был награжден Орденом трех звезд, в июне 1994 года, ровно через полвека после его смерти в Риге, на площади Гсрдера в честь Шимана открыта мемориальная доска.
Пауль Шиман родился в 1876 году в Елгаве, в семье балтийского немца, юриста Юлиуса Шимана. Впоследствии в латвийском парламенте — Саэйме — он руководил фракцией Национального комитета балтийских немцев. Еще во времена царизма, начиная с 1907 года он был сотрудником и позже главным редактором влиятельной балтийско-немецкой газеты Шдааске Кипй$скаи. После некоторого перерыва в 1919 году по возвращении в Ригу снова руководил газетой вплоть до 1933 года. Среди немецких баронов и городской знати он всегда считался белой вороной потому, что активно поддерживал стремления латышей к независимости, таким образом "предавая" интересы своих собратьев, боявшихся потерять многовековые привилегии, владения и влияние в Прибалтике, закрепленные когда-то благоволением царской власти. Шиман был юрист по образованию, доктор наук с широкими историческими познаниями, блестящий политик и журналист. Всю свою жизнь он оставался либеральным демократом. Авторитет Шимана как политика и честного человека был неоспорим, его уважали люди различных политических взглядов.
Пауль Шиман действовал и за пределами Латвии. После прихода к власти в Германии Гитлера он стал одним из руководителей международного антифашистского движения. В своих статьях, речах и, наконец, в беседах со мной, политически не слишком просвещенной молодой женщиной, он всегда подчеркивал как аксиому то, что коренной народ Латвии — латыши, и все, как местные немцы, так и остальные здесь живущие должны это понять и принять. Однако история Балтии развивалась таким образом, подчеркивал