Сразу после этого ворвались гитлеровцы. Если в Латвии па тот момент была значительная региона поп дгаЬа, то Пауль Шиман был таковой. В Европе больше не оставалось страны, куда он мог бежать, к тому же, измученный болезнями, он все равно был бы не в состоянии скрываться, ему требовался постоянный надзор врача. Фрау Лотте считала, что именно эта беспомощность мужа в некотором роде спасительна — ом больше не представлял опасности для властей. Как-то Шиман доверительно сообщил мне, что близкий родственник его жены занимает высокий пост в гебитскомиссариате в Риге, и тому крайне нежелательно, чтобы внимание лишний раз было обращено к "заблудшей овце" семейства. Поэтому он и ограждал дом на Аггазенес от лишних глаз. Негг 1)ок(.ог посмеивался: кузен жены простер над его кровом защиту наподобие зонтика. Итак, Шимана не трогали, но фактически он был под домашним арестом. Он знал, что его корреспонденцию проверяют. Возможно, прослушивают телефонные разговоры. Из дома ом выходил очень редко, только отправляясь к очередному врачу. Личный врач обычно сам приходил к нему на дом. Близкие друзья все же изредка его посещали. Как ни странно, все эти обстоятельства оказались благоприятными для укрытия преследуемого человека в особняке за сплошной зеленью сада.
Примерно такова была ситуация, когда Эмилия меня сопроводила в дом Шимаиов. Имя его я знала, отец с ним был лично знаком, хотя и не очень близко. Подробнее я о нем слышала от доктора Шенфельда, которого связывали с Ториякалнским соседом по-настоящему дружеские отношения. Конечно, я для Шимана была всего лишь молодой гонимой еврейкой, которой он, без сомненья, готов был помочь. Но, откровенно говоря, мне очень льстило, когда он галантно утверждал, что в интеллектуальном смысле я являюсь зрелым человеком. Он добавлял со смехом, что все его болезни отступают, как только поблизости появляется приятная молодая женщина. Мы вообще много шутили, смеялись и не скучали ни минуты. А ведь в то время Шиман уже был тяжело болен — туберкулез легких и диабет, причем средства, облегчавшие течение одной из двух болезней, усугубляли симптомы другой.
В доме он жил вдвоем с женой Шарлоттой, мы звали ее Ргаи ЬоИе. Она была родом из Баварии, профессиональная актриса, играла на многих немецких сценах и в разных жанрах — как в легком, так и в драматическом. Еще до Первой мировой войны приехав на гастроли в Ригу, она в 1914 году вышла замуж за Шимана и с тех пор не выступала на сцене. В Риге был неплохой немецкий театр, но супруге 111 имана, главного редактора Кгдазске Кипйьскаи и известного общественного деятеля, играть там было не с руки.
Фрау Лотте была моложе мужа, с которым я познакомилась уже как с больным стариком. Она была очень жизнерадостной, темпераментной, обаятельной женщиной. Несентиментальной и деловой, но вместе с тем чуткой и сострадательной, с превосходным чувством юмора. Ее присутствие вносило в дом искрометную легкость богемы. Супруги были мало похожи. Шиман, правда, рассказывал, что в молодости и ему нравилась богема и веселая жизнь, он увлекался прекрасными дамами и никогда не терял к ним интереса. И все-таки был он по преимуществу человеком серьезным, общественно ориентированным, глубоким интеллектуалом .
В то время фрау Лотте была уже немолода, далеко за пятьдесят, однако никто ей не давал ее лет. В браке Шиманов было время, когда фрау Лотте оставила мужа и даже успела выйти замуж за некоего барона, но два года спустя барона бросила и снова вышла замуж за Шимана. В мое время у нее был стабильный друг дома и поклонник — тридцатилетний Эйжен, кажется, брат одной из подруг, которым фрау Лотте всячески командовала. Эйжен был полунемец или онемеченный латыш, хорош собой и любезен, выглядел моложе своих лет. Нигде не работал, по-моему, очаровательный бездельник. Он немного помогал по дому, в том числе садовнику Фрейманису, жившему по соседству. Эйжен обычно сопровождал фрау Лотте в обществе и при посещениях оперы. Самое главное, человек во всех отношениях надежный. Измученный болезнями Шиман был доволен тем, что его жене не приходится ради него отказываться от развлечений. Его занимали другие проблемы, бытовые детали он воспринимал с олимпийским спокойствием. Супруги от всей души любили друг друга. Фрау Лотте восторгалась мужем, трогательно о нем заботилась и, когда он чувствовал себя бодрее, устраивала для него маленькие веселые праздники, в которых и мне посчастливилось участвовать. Подобное устроение жизни вызывало в памяти прежнюю жизнь моей семьи — соединение интеллектуальной активности и радостей жизни.
С фрау Лотте у меня сложились чудесные отношения. Она была очень смешлива, легкомысленна, но ни в коем случае не банальна. Она смеялась над всем и вся, начиная с Гитлера и кончая наместниками фюрера в Риге, над латышскими сливками общества, с которыми была хорошо знакома, так как ее частенько приглашали "в свет", и она иногда эти приглашения принимала. Возвращаясь, фрау Лотте нас развлекала свежими сплетнями из жизни лояльного оккупантам общества — у какой латышской дамы какой немецкий офицер в любовниках, какие драгоценности подарили той или другой оперной примадонне. Лощеные немецкие офицеры, не скупившиеся на подарки из военных трофеев, были завидными любовниками для женщин разных кругов.
Фрау Лотте рассказывала и о том, что не одна латышская семья старается отыскать в церковных книгах немецких предков, дабы доказать свое превосходство над соседями. Хотя советские репрессии смели большую часть ульманисов-ской политической элиты, многие все же спаслись и теперь, сотрудничая с деятелями оккупационных властей, блистали в замкнутом кругу, о котором остальные жители Латвии во время немецкой оккупации почти ничего не знали. Благодаря фрау Лотте мне, прячущейся в глубоком подполье, словно человеку-невидимке было позволено заглянуть за эти кулисы. Однако считаю эти маргиналии скорее материалами Сатирикона, чем исторической информацией. ТПиман терпеть не мог эту легковесную болтовню. Безмозглый (Нгт1о$, он говори;!) расчет и похоть, лицемерие или опасный самообман, не говоря уже об атрофии человечности, — все это недостойно даже иронической усмешки. Чувствовалось, какая горечь, какое разочарование в знакомом ранее обществе вырывались у него в редких, крайне редких извержениях беспощадных слов и суждений.
В остальном жизнь в доме Шимаиов протекала так, как будто оккупационной власти вне его не существовало вовсе. Ее просто-напросто с презрением игнорировали. Ко мне относились, как к обычной желанной гостье. У меня больше не было семьи, но я снова попала в родственную духовную среду.
Сам Пауль Шиман, без сомнения, стал центром моей жизни. К счастью для меня, мы сразу нашли общий язык и даже общее поле деятельности.
Шиман, конечно, прекрасно отдавал себе отчет в своем положении, годах, болезнях и всей ситуации в целом. Знал, что жить ему осталось недолго. Однако он взял на себя еще один труд — обобщение огромного опыта своей жизни, мемуары, которые можно было передать для осмысления следующим поколениям. К сожалению, он был настолько слаб, что с трудом мог час-другой усидеть за письменным столом; для написания большой книги физических сил оказывалось недостаточно. В то же время, как он мне признавался, чужого, равнодушного человека Шиман не потерпел бы в качестве помощника.
Теперь судьба послала ему секретаршу, во всем отвечающую замыслам. Я была рада безмерно, что могу быть полезной. К тому же не уборкой или шитьем и латанием одежды — я гордилась и этим, — а занимаясь соответствующим моей любознательности I! высшей степени увлекательным трудом.