Работали в комнате на втором этаже, служившей Шиману одновременно кабинетом и спальней. По большей части он полулежал на кровати, а я устраивалась у письменного стола. Диктофонов еще не существовало, я записывала рассказанное и затем перебеливала на пишущей машинке. Пользоваться ею я научилась еще у себя дома. Негг ОоЫог говорил медленно, берег силы. Часто текст был настолько продуман, а то и первоначально записан, что я сразу могла печатать на машинке.
Распутывать клубок жизни он начал с самого начала, с детства в Елгаве, потом перешел к веселым и легкомысленным студенческим годам и похождениям молодого журналиста в Ревеле (Таллине). Все это было необыкновенно занимательно. За неполных полтора года, которые я провела у Шиманов, он успел продиктовать мне историю своей жизни примерно до 1919 года.
В нашей работе, конечно, случались перерывы, когда я жила у госпожи Мельниковой. Иногда к Шиманам приезжали в гости родственники, к фрау Лотте — из Баварии; кажется, и члены семьи дяди Шимана Теодора. Этот дядя, известный консервативный историк, обосновался в Германии уже в конце XIX века и, как шутил племянник, постепенно онемечился. Балтийские немцы очень подчеркивали свое отличие от Кегскхг1еи1:.чс1/е — немцев, живущих в самой Германии, я уже в детстве замечала в "наших" даже некоторый оттенок высокомерия, снобизма.
Как только в доме появлялись другие люди, мне нужно было исчезнуть, и я шла через Елгавское шоссе к Мельниковым. Если на несколько часов приходили обычные гости, я оставалась наверху, а Шиман спускался вниз в гостиную или в теплую погоду на веранду.
Я не только записывала рассказ Пауля Шимана — часто наша работа превращалась в диалог двух неравных партнеров. Шимаиу даже нравилось, что я задаю вопросы, желая узнать побольше, или высказываю свои мысли. Он заново сформулировал и подкрепил многие выводы и установки, которые я получила еще дома или до которых дошла сама, читая книги.
Пауль Шиман подчеркивал обычно, что он всего лишь демократ и либерал, не больше и не меньше. Но все годы правления Ульманиса, а также во время обеих оккупаций и до конца жизни он сохранял хорошие отношения с бывшими депутатами парламента от социал-демократов. Дискуссии, различия во взглядах на эго, по-видимому, не влияли. В мое время Шимана время от времени посещали Паулс Кал-пыньш, многолетний спикер Саэйма, глава социал-демократов Латвии, его жена и соратница в политических баталиях Клара Калныня, видный дипломат, бывший министр иностранных дел Феликс Циеленс и другие. Они приходили и с целью привлечь Шимана к каким-то секретным общественным планам, но главным образом для того, чтобы услышать его мнение по тому или иному вопросу. Конечно, я их не видела, потому что тихо сидела на верхнем этаже, но всегда была первой, с кем Шиман делился содержанием только что прошедшей встречи. Особенно отчетливо помню два случая.
К нему в гости пришли малоизвестные мне латышские знакомые. Когда гости ушли, я услышала, как Шиман, сердито ворча и причитая, тяжело поднимается по лестнице. Гости с восторгом говорили о сформированном недавно латышском легионе. Теперь можно будет воевать против Сталина и восстановить свободную Латвию! "Эти люди или идиоты, или околдованы!" — негодовал Шиман. От молодых ребят, идущих в этот самый легион, нельзя требовать, чтобы они сразу разобрались в ситуации. Их уверяют, что это патриотический долг, что они будут сражаться за свою отчизну, и они в это верят. Но в том случае, когда так говорят взрослые люди с политическим опытом, это абсурд, безответственность, даже больше — злодеяние против молодежи своей страны! Они поистине или слепы или не хотят смотреть правде в глаза. "Нельзя изгнать черта с помощью дьявола!" (Мап капп (1еп Теи{е1 пгсЫ тпИ (1етп Вее1геЬи1 аих кгегЬеп — старинная немецкая пословица). Гитлеру не нужна никакая Латвия, а только пушечное мясо. К тому же ясно, что Германия в конце концов будет разбита, так что в этой игре они ставят на каргу, которая заведомо бита. А парням расплачиваться. В этой игре остается единственное — отойти в сторону, сохранив разум и честь. Как это ни трагично, на данных бегах у Латвии нет и не будет своей лошадки.
Во второй раз я видела его опечаленным и кипящим от раздражения, когда к нему явилась небольшая делегация, в том числе несколько бывших депутатов партий, когда-то представленных в Саэйме. Если не ошибаюсь, Феликс Циеленс и Паулс Калниньш в их числе. Я их, конечно, не видела и декларацию Центрального совета Латвии так никогда и не читала, знаю только в пересказе Шимаиа. Потом советские органы госбезопасности меня дважды допрашивали об этой декларации, по, должно быть, поняли, что я действительно толком ничего не знаю.
Проводив гостей, он вернулся в комнату сильно помрачневший. Ничего он не стал подписывать. Очередная утопия, совершенно иллюзорный проект, прекраснодушные мечтания, У/итсН&епкеп, — якобы в этот момент, когда Гитлер ослаблен, можно получить автономию для Латвии, которая являлась бы чем-то вроде увертюры к независимости. "Если мы, уважаемые в Латвии люди, подпишем эту построенную на песке декларацию, мы будем обманывать народ, призывать его к безумным, авантюристическим действиям, неоправданным человеческим жертвам. Сейчас не 1918 год, английский флот не может появиться в Балтийском море. Ситуация совершенно иная. И нам не остается ничего другого, как мужественно признать — положение Латвии в данный момент трагично. Сравнить его можно лишь с патовой ситуацией в шахматах. Для восстановления независимости — безвыходное положение!"
Убеждение Пауля Шимана, высказанное мне, было следующим. Латвию, другие балтийские страны и в определенной степени всю Восточную Европу может спасти только переворот в самой Германии, если там антинацистским силам удастся убрать Гитлера и взять власть в свои руки. Тогда нужно будет немедленно заключить мир с Западными странами, пока Красная Армия остается в своих законных рубежах и еще не вошла в Латвию. СССР, как союзник, был бы вынужден присоединиться к мирному договору. У Латвии, всей Прибалтики, Восточной Европы появилась бы надежда вернуть и сохранить свою независимость. В том же случае, если в Германии ничего не изменится, война должна будет продолжаться до победы союзников, до желанной победы, но Сталин дойдет до Берлина, и никто больше не принудит его отступить из освобожденных и в то же самое время завоеванных территорий.
О переменах в Германии — своей единственной надежде — он часто говорил. А также и о том, как тяжело нормальным людям признавать, что для Латвии другого пути спасения нет. Ни легион, ни латышская дивизия не спасут Латвию. На ум приходит выражение одного ветерана войны: "У обоих правильные враги и у обоих неправильные друзья".
Шиман имел обо всем определенное, четкое мнение. Принципиальное осуждение советского режима не мешало ему безоговорочно признать героизм русского народа, сожалеть об огромных, часто напрасных человеческих жертвах обессиленной преступлениями Сталина армии. Он высоко ценил справедливую борьбу самого народа, защищавшего свою родину от фашистов, пускай формально и с именем Сталина, как в 1812 году — с именем царя на устах. Видно было, что даже разговоры обо всем этом так волновали больного политика, что казалось — вот-вот он перестанет дышать.
Подошло лето 1944 года. Советская армия уже стояла у восточных рубежей Латвии. Пауль Шиман осунулся и на глазах терял силы. Его чрезвычайно угнетало безысходное положение Латвии, ее незавидная судьба. Он многократно повторял, что единственным спасением сейчас, в последнюю минуту, было бы восстание в Германии или хотя бы покушение заговорщиков на Гитлера. В то время я знала слишком мало, чтобы оценить политическую ситуацию в Германии. Позже, анализируя сохранившиеся в памяти выражения Шимана и его поведение, у меня создалось впечатление, что, может быть, у него были какие-то косвенные связи, какая-то информация о готовящемся в Германии покушении на Гитлера. В нем наблюдалось странное беспокойство, напряженное ожидание, мысли неустанно возвращались к пункту о единственно возможном выходе из создавшегося положения. Я так никогда и не узнаю, была ли реальная основа для моих предположений, или все это лишь фантазии.
В тот момент, в мае-июне 1944 года Шиману надо было решить, что делать ему самому. Штатские немцы начали уже покидать Ригу, и фрау Лотте, женщина практичная, реально мыслящая, считала, что пора собирать чемоданы. И она, и ее муж понимали, что когда вернутся русские, ни одному оставшемуся здесь немцу несдобровать, безразлично, виноват он или нет. Я удивлялась справедливости Шимана, его способности понять даже чужую враждебность и ненависть, когда слышала от него: "Русских не упрекнешь в этом, если учесть, что им сделали немцы..." Но Шиман решительно объявил: пока Гитлер у власти, ноги его не будет в Германии. Не мог же он поступиться своими принципами, перечеркнуть свои стремления, идеалы, поступки, смысл всей своей жизни. Бежать в гитлеровскую Германию он был не в силах. Жену он, правда, торопил с отъездом в Баварию к родственникам. Но у фрау Лотте тоже были свои принципы. Она отказалась бросить тяжело больного мужа и одна в Германию не поехала.