В этот столь сложный для его семьи момент Шиман все же беспокоился и обо мне. “К1егпе Ргаи, — он сказал (так он меня называл, маленькой женщиной), — у вас хотя бы есть выбор. Если сравнить с верной смертью, советская власть, конечно, меньшее зло. Свою жизнь вы спасете". Шиман подумал и о том, как помочь мне потом, когда война кончится, хотя никто из нас не мог себе представить, какой будет здешняя жизнь. Ему казалось, что после скорого поражения Гитлера и неизбежного очищения Германии мне надо бы попасть в Берлин, вообще на Запад, так как в Латвии, я все потеряла, меня будут угнетать воспоминания, да и кто знает, какой после победы станет советская власть. Фрау Лотте на миг даже подумала — может, мне попробовать получить поддельные документы и покинуть Латвию вместе с другими отъезжающими? 11о это слишком опасно. При малейшем подозрении среди беженцев найдется достаточно людей, которые меня вычислят и со злорадством предадут гибели. На всякий случай Шиман дал мне адрес своего друга, знаменитого актера Пауля Вегенера. Если окажусь на Западе, пусть смело иду к нему с приветом от Шимана. Вегенер поможет при любых обстоятельствах. Тогда я единственно обрадовалась тому, что знаменитый деятель кино и сцены и при гитлеровском режиме сохранил человеческий облик. Было у меня предчувствие, что воспользоваться этой рекомендацией не придется.
20 июля 1944 года в Германии произошло неудачное покушение па Гитлера. Поворота в управлении государством и прекращения военных действий добиться не удалось. Война продолжалась, как это было предсказано Шиманом. С предсказанным исходом.
Пауль Шиман не дожил до ожидаемого события и его провала. Он ушел месяцем раньше, в канун Иванова дня 1944 года, — утром мы нашли его в постели навсегда уснувшим. Хотя он и был очень слаб, в тот момент мы не ожидали его смерти, ничто этого не предвещало. Позже, размышляя над тем временем, я не могла отделаться от чувства, что Шиман просто отключился, позволил себе умереть. Есть люди, которые это могут. Таким образом он справился с неразрешимой для него задачей — как поступить, бежать или остаться.
Смерть Шимана существенно изменила и ход моей дальнейшей жизни. За полтора года, проведенные в его доме и у Мельниковых, я хоть немного отошла от непрерывного напряжения, начала чувствовать себя нормальным человеком, насколько это вообще было возможно.
Ночь, когда Шиман умер, и для меня была последней, проведенной под его кровом. С утра мы с фрау Лотте обо всем договорились. Она дала мне адрес своих родственников в Баварии, наказав, чтобы я ее обязательно нашла, если удастся попасть в Германию.
Дом Шиманов сразу наполнился людьми, начались приготовления к похоронам, и фрау Лотте также не хотела ни дня лишнего оставаться в Риге. Она уже собирала чемоданы. С похоронами Шимана возникли сложности: немецкие власти ни в коем случае не хотели допустить значительного траурного торжества. Участвовать в погребении я, естественно, не могла, сразу же отправилась к госпоже Мельниковой — хорошо, что у меня было куда податься.
Я никогда больше не встречала фрау Лотте и годами ничего о ней не слышала. Долгие годы мне была неизвестна и судьба рукописи. Воспоминания Шимана, которые я записывала, фрау Лотте взяла с собой в Германию. И вдруг — уже во время перестройки, в конце восьмидесятых годов, однажды мне позвонил приятель, историк профессор Петр Крупников и весьма таинственно попросился в гости — "с сюрпризом". Он положил передо мной книгу воспоминаний Пауля Шимана "Между двумя эпохами" (2Га’ЯзсНеп ги>ег 2еИакегп), выпущенную, оказывается, еще в 1978 году в ФРГ, в Люнебурге известным издательством Саг1-8сЫггеп-Сс$е11$с1ш[1, специализация которого — литература балтийских немцев.
В предисловии говорилось, что книгу передала издательству вдова автора фрау Шарлотте Шиман. Она также рассказала, что мемуары создавались на закате жизни Пауля Шимана, поэтому рассказ не окончен, в конце он дополнен только отдельной главой о более позднем времени — событиях 1940—1941 года в Латвии. Фрау Шиман добавила еще, что текст был продиктован молодой, преследуемой в то время еврейской девушке, которая скрывалась в их доме. Я поняла, что фрау Лотте не назвала моего имени, чтобы в Советском Союзе не доставить мне лишних неприятностей. В семидесятые годы на Западе уже имели достаточно точную информацию о том, как органы советской госбезопасности относятся к неизвестно почему выжившим латвийским евреям.
Было так странно, гак удивительно своими глазами увидеть эту книгу. Еще несколько позже, в 1989 году, после перерыва в пятьдесят пять лет снова оказавшись в Западном Берлине, я сразу позвонила в издательство Ширрена. Случилось так, что трубку поднял лично редактор книги. Я представилась как еврейская девушка, упомянутая в предисловии к воспоминаниям Пауля Шимана. Конечно, мое появление означало для них крайне интересный поворот сюжета. Из Люнебурга ко мне в Берлин немедленно поспешила симпатичная дама — редактор Габриела фон Митквиц, также работавшая с рукописью. Она сгорала от любопытства в предвкушении знакомства со мной, надеясь узнать как можно больше о Шимане и о том, как создавались его мемуары. Изумило меня и то, что она мне привезла гонорар. Я восприняла это как неординарный знак внимания, великодушный жест. Позже я поняла, что нахожусь в правовом государстве, где честно платить за проделанный труд — обязанность всех и каждого.
С уважением и благодарностью я вспоминаю Шимана, необыкновенного человека, оставившего глубокий след в моей жизни. То был не только мой спаситель и образец человечности, но и пример непоколебимой суверенной личности.
По моему предложению после проверки свидетельств и документов V ай Уазкет (Мемориальный и научный центр мучеников Холокоста в Иерусалиме, в Израиле) в феврале 2000 года присвоил Паулю и Шарлотте Шиман высоко почитаемый во всем мире титул "Праведника между народами" (КгдкЬеоиз Атопд Иге МаИот), который получили и другие люди Европы, в роковые годы Холокоста помогавшие обреченным на уничтожение евреям. Их имена высечены в стене почета Праведников (ШдЫеот Нопог \Уа11) мемориала УаЛ Уах/гет.
Несколькими годами раньше было принято предложение увековечить там имя Эмилии Гаевской, и мне приятно сознавать, что память о трех столь разных личностях объединилась здесь как утверждение высших человеческих ценностей. Потому что, как гласит старинная иудейская мудрость, "кто спасет хоть одного человека, тот спасет все человечество".
БЛИЗИТСЯ РАЗВЯЗКА
раза за годы, когда я скрывалась, опасными для меня оказывались люди, в той или иной мере принадлежавшие к презираемым расой господ неполноценным народам. Однажды, еще до Шимана и госпожи Мельниковой, я нашла кратковременный приют в Огре. Моей хозяйке там принадлежал дом с большим садом. Интеллигентная одинокая пенсионерка, настоящая латышская социал-демокрагка двадцатых годов, работавшая в свое время секретарем Саэйма или кем-то в этом роде. При Ульмаписе ее на государственную службу больше не брали, да она и достигла уже пенсионного возраста. В Огре мне нравилось — гам было сравнительно безопасно, хозяйка хорошая, с ней можно было говорить о политике и слушать интересные рассказы о временах, когда в Латвии еще был парламент.
Хозяйка одна была не в состоянии ухаживать за садом и к несчастью наняла работника — военнопленного, украинца. Тогда военнопленных больше не морили и не мучили гак безбожно, как в начале войны. Обстоятельства изменились к лучшему, и частные лица могли их получить в качестве рабочей силы. Наш садовник оказался рьяным украинским националистом, советскую власть он ненавидел всем сердцем. Но еще больше он ненавидел евреев и поляков, к тому же настолько, что с утра до вечера мог говорить о том, как верно поступает Гитлер, уничтожая всех жидов подряд и прижимая поляков. Второго настолько патологического антисемита я в своей жизни не встречала. Он не догадывался, что я еврейка, однако же мы с хозяйкой жили в постоянном страхе, что в какой-то момент он прозреет. Мне не оставалось ничего другого, как исчезнуть оттуда.