- Остановите, я выйду.
- Почему? Что я сделала?
- Я не люблю психологию, вот почему. Она не остановилась. Он не стал настаивать. Он больше ничего не мог поделать. Это было похоже на то, что есть у них в Греции, "судьба" называется. Они свернули с дороги и ехали сейчас среди яблоневых и вишневых деревьев. Деревья были розовыми и белыми. И вкусно пахли. Дом тоже был ничего, старинной постройки. На столе лежала записка от отца: он сообщал, что к ужину не вернется. На кухне ждал озерный голец, и она поставила его подогреть. Она наскоро подкрасилась в ванной и вернулась в гостиную.
- Кто это? Он разглядывал портрет, висевший на стене.
- Никола Ставров. Болгарин. Его повесили. Друг моего отца.
- За что они его повесили?
- За прогресс.
- Странный мир. Хорошо, что я к нему не принадлежу.
- У вас нет семьи?
- Не знаю, не задумывался. Так почему его повесили, вашего друга? Я что-то не очень понял.
- Он был демократ.
- Его республиканцы повесили? Она рассмеялась. Кто бы сказал, что когда-нибудь она будет смеяться из-за смерти Ставрова!
- Да нет, коммунисты.
- А. Впрочем, все одно - политика. Знаете что?
- Что, Ленни?
- Когда-нибудь я тоже займусь политикой. Вместе с друзьями. Возьмем не Вьетнам или Корею - это слишком жирно, а, скажем, банк, для начала. Она как-то растерялась. Голос у него был спокойный, не злобный. В зеленых глазах - ни следа возмущения, только взгляд немного пристальнее, вот и все. И тем не менее трудно было не почувствовать за этим красивым непроницаемым лицом что-то похожее на дикую, непримиримую враждебность, полный отказ от повиновения, который превращался в настоящий смысл жизни, в благородную страсть. Она внимательно посмотрела на него. Он, казалось, приобрел иную значимость, будто в самом деле вышел из другого мира. Эти его светлые локоны падшего ангела, которому за неимением крыльев достались лыжи. Какое-то достоинство отказа, может быть, чисто инстинктивное, слепое, неосознанное, как инстинкт самосохранения чести, сброшенной в сточную канаву. Но нет, она размечталась, думая о ком-то другом. Это невозможно. Он был красив, но и только. Так просто было наделить это юное мужественное лицо всяческими другими достоинствами. Внутренний мир людей редко совпадает с их внешним обликом. Вспомнить хотя бы ее отца. Нет, лучше было его не вспоминать. Не сейчас. Она нервно перебирала крошки на столе, потом резко поднялась:
- Я сделаю вам кофе?
- Нет, спасибо. Я вас ничем не обидел?
- Нет. Как?
- Ну, я не знаю. Вы как-то странно стали на меня смотреть. Я хочу сказать, этот человек, на портрете, он ведь ваш друг. Он, конечно, очень хороший человек, раз его повесили. Я не хотел вас обидеть.
Она почувствовала, как внезапная волна теплой нежности подступила к ее сердцу, и отвернулась, словно испугавшись, что это станет заметно.
- Вы меня не обидели, Ленни. Кофе?
- Нет, спасибо. Честно говоря, у меня сейчас только одно желание. . . Она чуть не уронила чашку.
- Какое же?
- Настоящая горячая ванна. С паром. Знаете, после которой будто заново родился.
- Идемте, я покажу вам вашу комнату. Она взяла его чемодан. Пустой. "Спорим, у него там одна рубашка. Я расстелю ему постель. О, он не осмелится. Что я распереживалась. Мне, можно сказать, повезло. Ненавижу подниматься по лестнице впереди парня. Нет, нужно сбросить три килограмма, обязательно! Они вечно откладываются на бедрах. Он, наверное, слышит, как бьется мое сердце: это же барабан! Просто невозможное дело с этими сердцами. Глупые донельзя. Воображают себе Бог знает что. Паникеры несчастные. Сейчас глотнем свежего воздуха, успокоимся. Он поймет, что он ошибается. Я скажу "нет", вежливо, но строго, чтобы его не задеть. Ненавижу эту сексуальность, одни дурацкие мысли в голове, и больше ничего. К тому же я его сковываю. Интеллектуалка несчастная. Он, наверное, бежит этого, как огня. Что он себе вообразил? Что я в постели о литературе говорю? Так он ошибается. Боже мой, скажите же ему, что он ошибается. В постели надо жить и дать жить другому, вот. Нет, я озабоченная дура. Пытаетесь помочь парню и превращаетесь в какую-то нимфоманку. Да он даже и не думает об этом. Слишком скромный. Думает, я отправлю его подальше. Господи, уже не знаю, куда себя девать".
Она открыла дверь.
- Ванная - в конце комнаты. Спокойной ночи. Завтрак в шесть. Она побежала к лестнице.
- Постойте. . . Она остановилась. Чуть жива. Схватившись за перила. Глаза закрыты. "Только бы отец сейчас не вернулся. Я никогда больше не смогу. фригидная на всю оставшуюся жизнь".
- Вы не сердитесь?
- Спокойной ночи. Она не двигалась с места. "Идиотка, дура набитая, трусиха несчастная. . . Чертов пуританский протестантизм. . . Да нет, мы же все в нашей семье католики. Я уже ничего не знаю". Он стоял на пороге распахнутой двери, снимал рубашку. "Девственница, точно, к бабке не ходи. Я бы постарался, если бы ты решилась, но ты сейчас не в форме. Зажатая. Только больно будет, и все. Нет, вы посмотрите. Застыла вся. Дрянь бы вышла, а не дело, свинство одно. Иди, ложись-ка ты спать, как послушная девочка. Поплачь немножко, это успокаивает. Потом разберемся, с чувством, с толком. Не горит. Господи Иисусе, она уже плачет. Ну, и что теперь? Идти, нет? Черт, не знаю, что делать. Ладно, попробую. Тяжело, неуклюже, как настоящий тюфяк, ты отправишь меня прогуляться, и тебе станет легче. Я помогу тебе послать меня подальше. Вот. Руку на грудь, другую - в промежность, запросто, сейчас все решим. Да, оттолкни мою руку. Ну что, теперь тебе лучше? Расслабилась?" Она оттолкнула его:
- Нет, Ленни. Прошу вас.
- Почему нет? Она взглянула на него. Он уверенно улыбался. Конечно, они все говорят ему "да".
- Почему нет, Джесс? В доме мы одни.
- Это не повод.
- Ну же, будьте так любезны. . .
- При чем здесь любезность, Ленни?
- Почему нет?
- А потом?
- Что потом? Нет никаких "потом". Потом я ухожу. Как воспитанный. Вежливо прощаемся. Никто ни о чем не жалеет. У этого нет продолжения, иначе незачем портить себе кровь.
- Сожалею. Не по адресу, Ленни. Не ко мне.
- Боже мой! Что же вы плачете?
- Что? Почему? Не знаю. Уходите.
- Ладно. Я возьму чемодан.
- Да нет же. Останьтесь. Я хочу сказать, закройте дверь и идите спать.
- О'кей. Я мог бы жениться на вас прямо сейчас, но не стану подкладывать вам такую свинью.
Она уже снова улыбалась. Дышала ровно. Успокоилась. Теперь она была готова. Совершенно расслабилась. В этом весь секрет. Раскрепощение. Любой горнолыжник вам это подтвердит.
- Спокойной ночи, Джесс.
- Спокойной ночи, Ленни.
- Спокойной ночи.
- Да. Спокойной ночи, Ленни. До завтра.
- Да, Джесс, до завтра. Хороших снов.
- И вам тоже, Ленни. Не хотите воды со льдом? Черт возьми, она свалит когда-нибудь или нет? Он уже устал улыбаться.
- Нет, спасибо, не надо. Пойду ложиться.
- Да, Ленни. Если вам что-нибудь понадобится. . .
- Да, да, спасибо. Ну, спокойной ночи. Она не уходила. Хорошо, поможем ей еще раз. Он рассмеялся. Она тотчас напряглась.
- Что смешного? Вы надо мной смеетесь?
- Да нет же, я о вас вовсе не думал.
- Спасибо.
- Я подумал, что никогда ничему не научусь. Я не создан для этого. Напрасны любые уроки, не в коня корм.
- Что вы хотите этим сказать, Ленни?
- Вы знаете, что значит джентльмен?
- Конечно.
- У меня есть друг, Буг Моран, - вам стоило бы с ним познакомиться как-нибудь - так вот, он говорит, что джентльмен - это такой человек, который не сворачивает с дороги, чтобы всадить нож в спину парню, которого он даже не знает. Буг говорит, что он, естественно, ошибается. Что всегда следует беспокоиться о других. Ну, спокойной ночи. Он отступил в комнату и закрыл дверь. Он подошел к окну и стал раздеваться, глядя на небо. Пустое. Ничего и еще немножко. Сколько их там, наверху! Брр. Зря монетки тратите. Им плевать на тебя, малыш Ленни, они все там джентльмены. Они не интересуются вами. Вот бы сейчас в снега. На Шайдег. Поближе к ничему. А чтобы подобраться еще ближе, пришлось бы загнуться. Нужно было бы лишь замерзнуть, как Куки Уоллес. Но Куки не любил лыжи по-настоящему, он, бедный, и понятия не имел, что может подарить жизнь. Он не должен был допускать ее до чемодана. Она, конечно, заметила, что в нем пусто. И что дальше?