- Привет. Каждый раз, когда сюда прихожу, я как будто попадаю прямо в "Лето тысяча девятьсот четырнадцатого" Роже Мартен дю Гара, куда-то между тысяча девятьсот четырнадцатым и тысяча девятьсот шестьдесят третьим, не знаю.
- Ты видела газету? Кажется, все, что нужно молодежи, это война. Читай: как бы вас всех услать куда подальше.
- . . . фашист. - . . . можно быть декадентом, и это ничего не будет значить. Вспомните упадничество буржуазии Лабиша[59] и Фейдо[60] век назад. И что? И ничего, живем себе помаленьку, а как вы-то сами?
Какое-то возбуждение витало в том углу, из которого вещал Поль, сдвинув очки на лоб. Рядом с ним, прижатый спиной к стене, некий доминиканец, Преподобный Отец Бур, проще П. О., делал то, что делает любой доминиканец в месте, покинутом Богом, а именно, строил из себя доминиканца. Он курил огромную трубку, скрестив руки на груди, крепкий как боров, и распространял вокруг себя такое здоровье, как телесное, так и духовное, что близстоящих начинало мутить.
- Абсолютно не верю, что они выберут Монтини, - говорил он. - Мир не готов получить тощего Папу. Здравствуйте, мадемуазель Донахью. Они подвинулись, освобождая для нее немножко места.
- Что такое, Поль? На тебе лица нет.
- Как? Ты не слышала? Сегодня утром передали по радио.
- Что? Вьетнам?
- Да нет же, раки. Они только что открыли, что у раков любовные игры длятся двадцать четыре часа в сутки. Без передышки. Это самое значительное научное открытие со времен Эйнштейна. Настоящая революция. Вот что обнадеживает.
- Ну и что же здесь такого обнадеживающего?
- Как? Мы же не оставим эту привилегию каким-то ракам! Двадцать четыре часа напролет, вот это будет цивилизация!
- Т. . . только одни обещания, - заметил Жан.
- Да и в Штатах это не пройдет, - сказал Чак. - Во всяком случае, не с президентом-католиком.
- Вы плохо знаете Кеннеди, - сказала Джесс.
- Нужно позаимствовать это у раков, - сказал Поль. - Политика инвестиций. Нужно продвигать молодых ученых. Комиссия по правам человека должна немедленно взяться за это дело.
- Если впутать сюда ООН, единственное, что вы получите, это массовое истребление раков.
- Coitus ininterruptus[61] двадцать четыре часа в сутки! Да Швейцария до утра не доживет.
- Такое прекрасное, такое замечательное свойство - и кому? Какому-то гадскому раку. Вот тебе и Бог. Отец мой, вам должно было быть стыдно.
- Я уверена, что среди раков нет атеистов, - вступилась Джесс. Доминиканец невозмутимо вытряхивал трубку в пепельницу.
- Что ж, дети мои, - сказал он, - счастлив отметить, что вы, молодежь, ищете чего-то большего, чем вы сами, если не считать раков. Что до меняете двадцати четырех часов достаточно, может быть, для них или для вас, но не для меня.
- Недостаточно, а? - осклабился близнец Дженнаро. - Естественно, ему нужна целая вечность. Эти святоши такие требовательные.
- Я хотел бы добавить несколько слов. . . Он потер пухлые руки с удовлетворенным видом гурмана.
- Хитрец, - улыбнулась Джесс. - Вы похожи на кота, который собирается проглотить парочку жирных мышей.
- Я хотел бы рассказать об инсектицидах" - сказал доминиканец. - Новые дезинсекционные средства на редкость эффективны. Сколько развелось всякой нечисти, паразитов, дряни разной. Так вот, они прекрасно со всем этим справляются. Но есть одна проблема: эти мощные инсектициды своим действием убивают и окружающую живую среду. Вы, может быть, читали книгу Рэйчел Карсон "Немая весна"? Там она с пугающей откровенностью показывает, как, пытаясь очистить природу, мы в конце концов губим ее на корню, ее красоту, плодородие, ее многоголосие и изобилие. И в результате - немая весна, без стрекотания кузнечиков и пения птиц. Ваш идеологический ДДТ дает точно такой же эффект. С каждой постыдной ложью, с каждой мерзкой тварью, которую они уничтожали, они губили и часть природы, правды и красоты; они возомнили, что помогают прекрасной весне, но когда весна пришла, все заметили, что осталась только тишина. Вот и весь ваш цинизм: пожирающее пуританство. Езжайте-ка, поживите в Венгрии. Вас там научат молчать, тогда у вас появится волшебное чувство, что вам есть что сказать.
- А вы когда-нибудь были с женщиной, П. О.? - спросил близнец.
- Конечно. Задолго до того, как стать священником.
- Ну и как?
- Не будь идиотом, - одернул его Поль. - Сам видишь, он стал священником. Вот тебе и "как"! Отец Бур добродушно улыбался. У него было румяное лицо, нос картошкой, выбритый затылок с подковой волос на висках и очки в металлической оправе.
- Взгляни, какой он довольный, спокойный, благодушный. Вот что значит вера. Брр!
- Наверное, он притворяется, это же невозможно, - сказала Джесс.
- К. . . как? К. . . как это притворяется?
- Он же не говорит вам о Сент-Экзюпери или Камю.
- Он м. . . мухлюет. Это ужасный лицемер.
- Словом, - заключил доминиканец, - я жду пробуждения религиозности. Эта возможность свалилась прямо вам на нос, дети мои. Так вот, у нас в монастыре всегда найдется место для послушников, там, в Грале. Это в горах, можно даже кататься на лыжах. Некоторые наши братья, например, любят кататься. Вы еще придете к нам, маленькие мои щенята.
- Придем, - пообещал Поль. - И бомбу захватим.
- Там, в горах, у меня есть один юный друг, один из тех американских "писателей", которые рассчитывают когда-нибудь что-нибудь написать, некий Буг Моран. Он как-то задал мне очень любопытный вопрос. Загадку. Что-то вроде детской считалочки у американцев. Вот послушайте" и простите мне мое произношение: "Who took the cookie from the cookie jar?" Кто, скажи, стянул из формочки пирог?
- Not I took the cookie from the cookie jar, - ответила Джесс.
- Then who took the cookie from the cookie jar? - подхватил близнец Дженнаро.
- Я вижу, вы разбираетесь в этом вопросе, - сказал доминиканец. - У вас у всех блестящие способности и обширная информация, так что, может быть, вы и найдете ответ. Не знаю, кто у вас стянул ваш пирожок. Наверное, наука, Фрейд или Маркс, или процветание, или же вы сами его разрушили своими морилками. Но вам его ужасно не хватает, и вы готовы забить это пустое место неизвестно чем. Каким угодно ширпотребом.
- П. . . понятно, - пробурчал Жан. - Мы ф. . . фашисты. Не с. . . смешите меня. Бур поднялся.
- Я не бегу с поля боя, - объяснил он, - но завтра я еду кататься на лыжах в Бернские Альпы. Летние трассы. Три тысячи метров. Разреженный воздух. Вы чувствуете себя там как дома. Спокойной ночи, маленькие мои обделенные. Надеюсь, вы получите свои двадцать четыре часа оргазма и сравняетесь тогда с членистоногими. Чао Он величественно поплыл к выходу.
- Вот шельма, так опустить! - сказал Поль
- Это, наверное, будет следующее, - предположил близнец. - Что-то совсем новое. Религия, я имею в виду. ЛСД уже всем надоел.
- Фашизм все равно останется, - сказал Жан.
- А х. . . хуже всего, что все остальное может п. . . пройти.
- Всем досталось, - сказал Чак. - Хорошо, что я - черный. Я в своей тарелке. А вы всегда как не у себя дома. Положим, вы - дорогие гости, только не надо наступать на больную мозоль и говорить о наших проблемах. Не надо говорить с афро-американцами о коммунизме. Потому что мы не хотим, чтобы нас примазали. Ни к пролетариату, ни вообще к чему бы то ни было. И еще. У нас нет ни малейшего желания опрокидывать американский капитализм, совсем наоборот. Мы хотим, чтобы нам заплатили. За столетия каторжного труда и пота, когда нас обдирали и эксплуатировали, за все, с процентами; и мы вовсе не намерены делить то, что нам причитается, с белым пролетариатом. Пусть белые заделываются кем хотят, коммунистами, не коммунистами, платить все равно придется. Борьба афро-американцев - это борьба между черным капитализмом и обогащением черных. А черного пролетариата нет и быть не может, потому что каждый негр - прежде всего имущий, которого лишили его имущества, обокрали, ободрали, поимели, и мы хотим, чтобы нам вернули то, что нам причитается, и с процентами. Коммунизм - это наш враг, потому что ратует за бесклассовое общество, за то, чтобы все было общее, и имущество, и справедливость, минуя этап общества черных, имущества черных, справедливости черных. Негры не станут соваться в вашу революцию, потому что она шита белыми нитками. Нас опять хотят использовать. Нет уж!