- Это случайность.
- И все-таки, даже раненный, вы не видите ее. Я убежден в этом. Я сам не вижу ее. но я ее чувствую немного.
- Когда меня ранило, мы как раз говорили о войне. Пассини говорил.
Священник поставил стакан. Он думал о чем-то другом.
- Я их понимаю, потому что я сам такой, как они, - сказал он.
- Но вы совсем другой.
- А на самом деле я такой же, как они.
- Офицеры ничего не видят.
- Не все. Есть очень чуткие, им еще хуже, чем нам.
- Таких немного.
- Здесь дело не в образовании и не в деньгах. Здесь что-то другое. Такие люди, как Пассини, даже имея образование и деньги, не захотели бы быть офицерами. Я бы не хотел быть офицером.
- По чину вы все равно что офицер. И я офицер.
- Нет, это не все равно. А вы даже не итальянец. Вы иностранный подданный. Но вы ближе к офицерам, чем к рядовым.
- В чем же разница?
- Мне трудно объяснить. Есть люди, которые хотят воевать. В нашей стране много таких. Есть другие люди, которые не хотят воевать.
- Но первые заставляют их.
- Да.
- А я помогаю этому.
- Вы иностранец. Вы патриот.
- А те, что не хотят воевать? Могут они помешать войне?
- Не знаю.
Он снова посмотрел в окно. Я следил за выражением его лица.
- Разве они когда-нибудь могли помешать?
- Они не организованы и поэтому не могут помешать ничему, а когда они организуются, их вожди предают их.
- Значит, это безнадежно?
- Нет ничего безнадежного. Но бывает, что я не могу надеяться. Я всегда стараюсь надеяться, но бывает, что не могу.
- Но война кончится же когда-нибудь?
- Надеюсь.
- Что вы тогда будете делать?
- Если можно будет, вернусь в Абруццы.
Его смуглое лицо вдруг осветилось радостью.
- Вы любите Абруццы?
- Да, очень люблю.
- Вот и поезжайте туда.
- Это было бы большое счастье. Жить там и любить бога и служить ему.
- И пользоваться уважением, - сказал я.
- Да, и пользоваться уважением. А что?
- Ничего. У вас для этого есть все основания.
- Не в том дело. Там, на моей родине, считается естественным, что человек может любить бога. Это не гнусная комедия.
- Понимаю.
Он посмотрел на меня и улыбнулся.
- Вы понимаете, но вы не любите бога.
- Нет.
- Совсем не любите? - спросил он.
- Иногда по ночам я боюсь его.
- Лучше бы вы любили его.
- Я мало кого люблю.
- Нет, - сказал он. - Неправда. Те ночи, о которых вы мне рассказывали. Это не любовь. Это только похоть и страсть. Когда любишь, хочется что-то делать во имя любви. Хочется жертвовать собой. Хочется служить.
- Я никого не люблю.
- Вы полюбите. Я знаю, что полюбите. И тогда вы будете счастливы.
- Я и так счастлив. Всегда счастлив.
- Это совсем другое. Вы не можете понять, что это, пока не испытаете.
- Хорошо, - сказал я, - если когда-нибудь я пойму, я скажу вам.
- Я слишком долго сижу с вами и слишком много болтаю. - Он искренне забеспокоился.
- Нет. Не уходите. А любовь к женщине? Если б я в самом деле полюбил женщину, тоже было бы так?
- Этого я не знаю. Я не любил ни одной женщины.
- А свою мать?
- Да, мать я, вероятно, любил.
- Вы всегда любили бога?
- С самого детства.
- Так, - сказал я. Я не знал, что сказать. - Вы совсем еще молоды.
- Я молод, - сказал он. - Но вы зовете меня отцом.
- Это из вежливости.
Он улыбнулся.
- Правда, мне пора идти, - сказал он. - Вам от меня ничего не нужно? спросил он с надеждой.
- Нет. Только разговаривать с вами.
- Я передам от вас привет всем нашим.
- Спасибо за подарки.
- Не стоит.
- Приходите еще навестить меня.
- Приду. До свидания. - Он потрепал меня по руке.
- Прощайте, - сказал я на диалекте.
- Ciao, - повторил он.
В комнате было темно, и вестовой, который все время сидел в ногах постели, встал и пошел его проводить. Священник мне очень нравился, и я желал ему когда-нибудь возвратиться в Абруццы. В офицерской столовой ему отравляли жизнь, и он очень мило сносил это, но я думал о том, какой он у себя на родине. В Капракотта, рассказывал он, в речке под самым городом водится форель. Запрещено играть на флейте по ночам. Молодые люди поют серенады, и только играть на флейте запрещено. Я спросил - почему. Потому что девушкам вредно слушать флейту по ночам. Крестьяне зовут вас "дон" и снимают при встрече шляпу. Его отец каждый день охотится и заходит поесть в крестьянские хижины. Там это за честь считают. Иностранцу, чтобы получить разрешение на охоту, надо представить свидетельство, что он никогда не подвергался аресту. На Гран-Сассо-д'Италиа водятся медведи, но это очень далеко. Аквила - красивый город. Летом по вечерам прохладно, а весна в Абруццах самая прекрасная во всей Италии. Но лучше всего осень, когда можно охотиться в каштановых рощах. Дичь очень хороша, потому что питается виноградом. И завтрака с собой никогда не нужно брать, крестьяне считают за честь, если поешь у них в доме вместе с ними. Немного погодя я заснул.
Глава двенадцатая
Палата была длинная, с окнами по правой стене и дверью в углу, которая вела в перевязочную. Один ряд коек, где была и моя, стоял вдоль стены, напротив окон, а другой - под окнами, напротив стены. Лежа на левом боку, я видел дверь перевязочной. В глубине была еще одна дверь, в которую иногда входили люди. Когда у кого-нибудь начиналась агония, его койку загораживали ширмой так, чтобы никто не видел, как он умирает, и только башмаки и обмотки врачей и санитаров видны были из-под ширмы, а иногда под конец слышался шепот. Потом из-за ширмы выходил священник, и тогда санитары снова заходили за ширму и выносили оттуда умершего, с головой накрытого одеялом, и несли его вдоль прохода между койками, и кто-нибудь складывал ширму и убирал ее.
В это утро палатный врач спросил меня, чувствую ли я себя в силах завтра выехать. Я сказал, что да. Он сказал, что в таком случае меня отправят рано утром. Для меня лучше, сказал он, совершить переезд теперь, пока еще не слишком жарко.
Когда поднимали с койки, чтобы нести в перевязочную, можно было посмотреть в окно и увидеть новые могилы в саду. Там, у двери, выходящей в сад, сидел солдат, который мастерил кресты и писал на них имена, чины и названия полка тех, кто был похоронен в саду. Он также выполнял поручения раненых и в свободное время сделал мне зажигалку из пустого патрона от австрийской винтовки. Врачи были очень милые и казались очень опытными. Им непременно хотелось отправить меня в Милан. Нас торопились всех выписать и отправить в тыл, чтобы освободить все койки к началу наступления.