В анамнезе: 5 лет брака и 5 лет после развода. Достаточно ли этого времени для них, чтобы понять, принять, простить?
Останься лишь на миг, хоть нет на то причин
Марина
— Сейчас принесу таблетки, — его голос окончательно выдёргивает меня из воспоминаний.
Отходит к шкафчику. У нас дома этот отсек в мебельной стенке мама гордо именует баром и хранит там запасы конфет, печенья и коробки с чаем. Ещё под вазочкой у мамы лежит запас налички — на чёрный день. Мы с Кариной в детстве знали, что ни в коем случае нельзя без спроса брать из бара конфеты, а вот Каролина с Киром это правило нарушают постоянно.
Виктор действительно демонстрирует широкий ассортимент алкоголя, много бутылок с цветными этикетками. Я уже собираюсь возмутиться, что рюмка водки при мигрени не поможет, но он вытаскивает из небольшого ящичка серебристый блистер. Подходит ко мне и протягивает лекарство. Именно то, которым я спасалась от головных болей последний год до нашего развода.
Кручу блистер, дата изготовления — январь этого года.
— Ты страдаешь мигренями? Или у тебя кто-то… страдает?
Это же не просроченное лекарство с тех лет, зачем оно здесь? Не аскорбинка и не гематоген, чтоб на кассе взять в придачу к покупке.
— Нет. Просто случайно купил, — он дёргает уголком рта, и я вспоминаю, что это явный знак того, что Виктор не хочет говорить на эту тему. Можно его пытать, но правды всё равно не добьёшься. Он сказал всё, что считал нужным, и ни словом больше.
Эта его манера меня тоже когда-то знатно раздражала. Решать всё самому, не рассказывать про проблемы, не распространяться насчёт трудностей на работе — всё это Виктор называл заботой.
Я же при разводе высказала ему всё и о «заботе», и о недомолвках, и о его своеволии. Измена проходила как-то краем, огородами. Как будто то, в чём он признался, и не было важным. Помню, мне тогда полегчало, даже пожалела, что не сделала этого раньше.
— Спасибо. Но мне сейчас нельзя это лекарство, — откладываю блистер на подлокотник дивана и встаю, чтобы отойти от Виктора подальше. Мне не нравится, как он действует на меня.
Замечаю, как внимательно, с прищуром рассматривает меня бывший муж, переводит взгляд на живот и опять смотрит мне в глаза. Запоздало соображаю, что он мог неверно меня понять. Противопоказанием для приема лекарства может быть беременность, хотя я имела в виду то, что после приема этих таблеток меня всегда в сон тянуло.
Но Виктор не уточняет, а я не считаю нужным оправдываться.
— Галина Юрьевна сказала, что по поводу оплаты и графика уколов надо договариваться с тобой, — возвращаюсь я к насущному.
— Да. И это вторая большая проблема после болезни Стёпки. Наша няня нас бросает на произвол судьбы. Новую я пока так и не нашёл. А на работе проверка. И мне кровь из носу надо быть через час в своём кабинете. А Галине Юрьевне завтра на самолёт, сегодня сборы. И она никак не может остаться.
— Я могу, — вырывается раньше, чем успеваю подумать. — Я могу побыть со Стёпой часов до девяти вечера. Потом мне надо будет уйти, — поздно, конечно, строить из себя занятую даму и выдумывать на ходу мужчину и детей, семью, которых нет и не будет. Сама спалилась, предложив помощь.
Виктор кивает, засовывает руки в карманы брюк и молчит. Обдумывает, наверное, как повыгоднее заполучить меня в рабство.
— Я постараюсь быть дома в восемь. Если не случится ничего сверхъестественного. И ставка няни оплачивается отдельно.
— Естественно. Я пойду переговорю с Галиной Юрьевной, пока она ещё не ушла, — чувствую себя глупым оленёнком, сбегающим от льва, и ругаю себя за мягкотелость.
Но стоит мне зайти в детскую, где Галина Юрьевна переодевает проснувшегося мальчика в сухую пижамку, как все сторонние мысли вылетают из головы.
— Галина Юрьевна, вам уже пора бежать?
Женщина кивает.
— Даже не знаю, как мне быть. Чемоданы собраны, но надо к знакомой заскочить, цветы ещё дочка должна забрать из квартиры. Дела, дела. И сердце кровью обливается, — откровенничает она со мной, отойдя от Стёпиной кроватки. — Ну как их оставить?