Я слишком открыто радуюсь, не найдя нигде эту няню.
В парке, что недалеко от дома, мы уходим к пруду. Степа с интересом рассматривает уточек с утятками, жука на травинке. Потом тянет меня за руку на поваленный ствол дерева. Виктор идет следом. На дереве удобно сидеть и наблюдать за бликами на воде, но Степе не сидится, он ходит по вытоптанному пяточку вокруг дерева и что-то рассматривает в траве.
Некомфортно молчать. Я пытаюсь поболтать со Стёпой, но он отмахивается. Приходится мне вернуться на крону. Между нами с Виктором приличное расстояние, но меня все равно пробирают мурашки.
— Хорошее место, — говорю чтобы хоть что-нибудь сказать.
— Да. Я специально искал квартиру в этом районе. Несколько школ рядом. И спортивная школа через пару дворов.
Та квартира, в которой жили мы, была в другом конце города. Двушка с хорошим ремонтом была подарена Виктору родителями на окончание академии. Я вспомнила, как с любовью покупала туда постельное белье и шторы в гостиную, когда мы заселились. И как мечтала о том, что из большой комнаты в скором времени сделаю детскую с белой мебелью и ворохом игрушек. Не сложилось…
— А старую квартиру продал.
Я опять киваю. Ну продал и продал.
Виктор неотрывно следит за сыном, я тоже смотрю, чтоб Степа не приближался к воде.
— Тетю Катю с третьего этажа помнишь?
Помню. Не молодая, но вечно молодящаяся дама, болтливая и везде сующая нос. Она любила перехватить меня в подъезде и поболтать. Ее дочка, моя ровесница, в отличие от мамы была молчаливой и незаметной. Я даже имени ее так с ходу не припомню.
— Она в три года Стёпкиных решила просветить его на тему того, что его мать бросила. А сам он сиротинушка. Степка с бабушкой гулял. Ну, с мамой моей. Ты ее помнишь?
Не только помню, но еще и тесно общаюсь с Надеждой Васильевной. Она меня поддержала во время развода, никак не комментируя поступок своего сына, просто не делала из меня ни виноватую, ни жертву. Только по обоюдному молчаливому согласию между нами она никогда и словом не обмолвилась о делах Виктора, и ему о нашем общении не говорила.
— А Стёпке мы решили говорить, что мама умерла. Он же не знает ничего о ней. А тут эта, правдорубка, — со злостью выплёвывает Виктор. — Степка дома так плакал. Что он там толком понял про маму, не знаю. Мелкий же, но запомнил, что его бросили. А на утро встал и ни звука. Молчит. Мы его к каким врачам за этот год только не таскали. В Москву летали. Все разводят руками. И болеть стал сильно. Мама сдала. Теперь и Галина Юрьевна уехала. Все одно к одному.
Виктор не жалуется, просто излагает факты. Лицо застыло, а тень от листвы падает на него темными пятнами.
Мною движет любопытство, болезненное, но промолчать я не могу.
— А почему Таня…?
— Что “Таня”? — Виктор впивается в меня нечитаемым взглядом, от которого мне становится не по себе.
— Ну, где она? Почему вы не вместе?
— Почему я должен быть с ней вместе?
Аж холодеет всё внутри. Виктор же хмыкает и задает ещё более жуткий для меня вопрос.
— Ты думаешь, я её должен был с распростертыми объятиями принять? Жениться на ней?
— Ну, — сглатываю и произношу шепотом, — наверное… у вас же Стёпа.
— Как я могу взять в жену ту, кого не люблю?
Выдыхаю иронией:
— Да ты разве кого-то любишь?
Он поворачивает голову ко мне и вновь смотрит нечитаемо. Выдыхает тяжело, а у меня аж мурашки бегут.
— Я не видел Татьяну с того момента, как в роддоме, скажем прямо, купил у нее сына.
— Как это “купил”?
— Ну вот так, купил. За деньги, Марина. Большие. Деньги.
Я трясу головой, словно могу вытрясти только что услышанные слова. И через мгновение понимаю, что зря. Картинка перед глазами крутится, блики от воды слепят глаза, а я теряю точку опоры и заваливаюсь вниз. И неминуемо бы встретилась лицом с землёй, если бы не быстрая реакция Виктора. Он подхватывает. А я буквально вишу в воздухе, крепко прижатая к горячему телу. Поднимаю глаза и натыкаюсь на горящий взгляд бывшего мужа. Воздуха не хватает для вдоха, то ли от крепкой хватки, то ли от нахлынувших эмоций.