Тщательно их ополоснув и пытаясь не отмечать про себя, как красиво здесь всё оформлено, выхожу обратно.
— Почему уходите? — спрашиваю не столько из-за любопытства, сколько из-за того, что контактировать с Виктором мне не хотелось бы, куда легче общаться было бы с няней мальчика.
— Внучка родила, — с лёгкой улыбкой произносит Галина Юрьевна. — Вышла замуж, уехала в Москву. И вот родила правнучку. А работать и нянчиться одновременно не получается. Вот и позвала меня в няньки, уже и квартиру сняла в соседнем подъезде от своей. Я долго отнекивалась. Жалко Стёпу бросать. Но что поделать? Свою семью тоже не оставишь. Так уж вышло. Сегодня пришла попрощаться и дела передать новой няне. А всё идёт наперекосяк.
Продолжая пояснения, Галина Юрьевна приводит меня в детскую.
В комнате прохладно, шторы задёрнуты наполовину, работает увлажнитель. В кровати в виде гоночного болида совершенно неподвижно лежит Степа. Румяные щёки выдают температуру. Уточняю по поводу неё.
— С утра была 38,7. Я дала лекарство, надо сейчас перемерить. — Женщина спешит достать из аптечки электронный градусник и сама ставит его Стёпе под мышку.
Он даже не дёргается, будто не замечает происходящего.
— Привет, — я присаживаюсь на кровать рядом с ним и, улыбнувшись, произношу: — Ты меня не помнишь?
Мальчик не отвечает ни да, ни нет. Даже не реагирует на мои слова. Я списываю это на болезнь и высокую температуру. Градусник как раз пищит, оповещая, что цифры ниже не стали.
— Покажите мне ещё раз назначения врача и лекарства, которые вы купили.
Галина Юрьевна тут же откликается и уже через миг протягивает мне увесистую карту мальчика, в которой как раз приклеены назначения. Сверяюсь с купленной дозой антибиотиков, проверяю срок годности. Уточняю по поводу хранения. И вновь безуспешно пытаясь разговорить Стёпу, просто выполняю свою работу — обрабатываю руки антисептиком, натягиваю перчатки, подготавливаю спиртовую салфеточку, распечатываю шприц, наполняю его на два кубика, убираю воздух и уже в следующее мгновение делаю мальчику укол. Он даже не плачет, стойко переносит.
И это удивительно. Сколько ему? Четыре.
— Привык уже, — поясняет почти бывшая няня. — Как начал болеть в том году осенью, так никак не выкарабкается. Ещё и мне уезжать приходится.
Галина Юрьевна поправляет пледик на ногах малыша, пока я избавляюсь от мусора.
— Ах да, чуть не забыла: об оплате вам надо с Виктором Максимовичем поговорить. — Она провожает меня обратно в уже убранную гостиную, где Виктор громко и эмоционально разговаривает по телефону.
Он указывает мне рукой на диван и продолжает разговор, но не прекращает следить за мной взглядом. Как же меня раньше злили эти его командирские замашки. И совершенно точно продолжают злить до сих пор.
Взять бы да уйти, наконец поберечь свои нервы. Уже кажется, что и деньги мне не так нужны. Вот только жалко мальчика, безмолвно лежащего у себя в кроватке.
— Нет. Нет. Меня не устроит. Я заранее заполнил заявку. Я всё предельно чётко отметил, — Витя говорит ровно, голос не повышает, но я по старой памяти отмечаю, что он начинает заводиться. Ещё чуть-чуть, и начнёт продавливать собеседника. — Нет. Это важно. Хорошо, я рассмотрю кандидатуры.
К дальнейшему диалогу не прислушиваюсь, отключаюсь, пытаясь понять, как мне поступить.
Можно отказаться. Имею полное право. Даже могу сосватать кого-то из своих девочек-коллег, многие согласятся подработать, да ещё и в таком доме. И я сберегу нервы, наверное…
Общение с Виктором не входит в мои жизненные планы. Тем более когда так знакомо накатывает холод в груди и тянет затылок приближающейся болью. Просто прекрасно! Только мигрени мне сейчас из-за нервной встряски не хватало.
С другой стороны, перед глазами стоит картина потерявшегося мальчика на зимней выставке скульптур. И сейчас — этот молчаливый мальчишка лежит в своей кроватке больной, с высокой температурой, безучастный ко всему. Хочется помочь чудесному малышу с тёплыми карими глазами и таким родным именем, отдающимся новой порцией боли.
От этого всего ещё сильнее щемит в груди и болит голова.
Задумавшись, не замечаю вовремя, что Виктор закончил разговор.