Дальнейшее путешествие проходит в молчании. Пока за окном проносятся целые страны, Гуннар не отвлекается от книги. Они приезжают на вокзал в семь двадцать утра. Разительно отличающийся от Берлинского, вокзал Бухареста переполнен попрошайками, пахнет дешевыми хот-догами и табаком. Холодный утренний воздух взрезает горло, Франц кутается в шарф.
Вокзал оказывается каменным, тяжелым и старомодным зданием времен социалистического строительства. Цвет его определить невозможно, но можно обозначить где-то между бежевым и светло-коричневым.
Гуннар берет такси, и они едут через утренний Бухарест в отель "Маршал Гарден". В этом весь Гуннар: забронировать люкс в пятизвездочном отеле только для того, чтобы помыться.
Утренний Бухарест кажется наделенным своим особенным очарованием. Что-то в нем есть одновременно беззащитно-нищенское и пленительное, средневековое. Они проезжают мимо исторических площадей, триумфальной арки, православных церквей, раскинувшихся под пасмурным, неуютным небом, но все это великолепие разбавлено домами типовой застройки семидесятых, высокими и безрадостными.
Их отель оказывается, по крайней мере с виду, не таким уж шикарным местом - обычное многоэтажное здание, унылое, но ухоженное. Внутри зато все переливается яркими красками: синим, алым, желтым, оранжевым. Холл напоминает Францу то ли о семидесятых, то ли об эпилепсии. За стойкой, почти светящейся от красок, красивая, темноволосая девушка регистрирует их. Гуннар сохраняет непроницаемое спокойствие, пока они поднимаются по светящимся в темноте не хуже танцпола на дискотеке, лестницам. Их номер оказывается просторным, ярко-синим, испещренным разноцветными полосками. Две ванных и две спальни, настоящий люкс на двоих коллег по высокооплачиваемой работе, к примеру. Францу даже жаль, что они не останутся здесь.
Стоя под струями горячей воды в душе, Франц едва не засыпает, но, как только он выходит, на ходу застёгивая свежую рубашку, Гуннар, уже готовый, говорит:
- Позавтракаем и возьмем напрокат машину. Если повезет, мы доедем за четыре часа.
Ресторан при этом безумном отеле оказывается на редкость консервативным - белый цвет и хрусталь, никаких кислотных красок и смелых узоров. Гуннар заказывает стейк с кровью, а Франц омлет и кофе.
Надо же, думает Франц, какой он брезгливый, а сырое мясо есть не боится.
Гуннар смотрит на него внимательно, потом улыбается уголком губ, но в голове у Франца тихо, пояснять свою мысль для него Гуннар не собирается.
После завтрака они снимают напрокат машину, BMW представительского класса, и Францу приходится сесть за руль, хотя с куда большим удовольствием он бы поспал. Гуннар берет машину на целый месяц. Видимо, на всякий случай.
Они выезжают из города, и вдруг Гуннар начинает говорить:
- В лесу держись поближе ко мне. Бойся зверей, мельчайшие из них часто имеют парализующий яд и могут медленно тебя пожирать или заползти внутрь. Бойся ловушек, многие из них наверняка еще работают. Вряд ли они тебя убьют, но будет довольно затруднительно вылечить тебя на месте, медицинские ритуалы никогда мне не давались. Но главное: не обращай внимания, когда тебя зовут.
- Что?
- Надеюсь, ты хорошо меня понял. Мы постараемся обойти лесных животных и ловушки, но сам лес будет звать тебя. Я это знаю, я сделал его таким. Он проникнет в твои мысли, в те, в которых ты и сам себе не отдаешь отчета.
И Франц вдруг понимает: Гуннар же страшно волнуется. По нему сложно сказать, из-за чего конкретно, но если уж он забыл о вероятности жучков в машине и говорит вслух, что-то действительно его беспокоит.
Франц некоторое время молчит, потом говорит:
- Хорошо, Гуннар. Спасибо. Я буду осторожен. Но разве ты не будешь рядом, чтобы...
- Не буду, - прерывает его Гуннар. - На лес наложено мое заклятие, оно влияет на разум. Ты будешь совершенно один. Просто не отвлекайся и иди вперед, никуда не сворачивай. Все же, я все равно считаю, что это лучше, чем дикие звери или средневековые капканы.
- Ты переживаешь, Гуннар?
- Разумеется. Я ведь колдовал над той частью леса, которую мы будем пересекать. И я вполне уверен, что сделал все качественно.
Едут они в действительности часа четыре. Дороги свободные, может, потому что они уезжают в сторону от цивилизации, а может потому, что будни и все добывают хлеб насущный вместо того, чтобы разъезжать по стране.