Калеб отворачивается от нее, снова смотрит в зал, и теперь ощущение двойственности уходит. Калеб больше не видит себя со стороны, он видит только зрителей. Зал полон мертвых людей, от них остались лишь кости и истлевшая одежда. Калеб видит пустые глазницы их черепов, оскаленные зубы.
Он достает из кармана спички, зажигает одну, смотря, как расцветает пламя.
- Все готовы? - спрашивает он. И зрители ревут в экстазе, слезы текут из глазниц существ, бывших, когда-то дамами. Они утирают их подолами сгнивших платьев его времен.
- Да, - говорит зал. - Начинай! Начинай! Сделай это, наконец! Это твой долг, преподобный Мэйсон! Кто, если не ты, сожжет ведьму? Кто, если не ты, станет колдуном вместо нее?
Говорит зал, вернее все они, в этом зале, говорят в голос.
Перед тем, как обернуться и кинуть спичку, Калеб видит одно единственное живое существо в зале. Айслинн. Айслинн молчит, в отличии ото всех остальных. Когда Чэрити занимается пламенем, она визжит.
Калеб закрывает глаза, чтобы не видеть, как плавится проклятая плоть ведьмы, а открывая, видит уже кладбище. Простой крест с его именем все еще стоит прямо и ровно. Зеленый газон освещает нежное, летнее солнце. Все вокруг прекрасно: и плакучие ивы, низко склонившиеся над могилами, и синее небо, ясное и насыщенное пушистыми, как вата облаками. Все напоминает о том, как прекрасна жизнь.
- Ты мёртв, Калеб, - говорит Айслинн. Калеб видит ее рядом. На ней черное платье и черная вуалетка. Ее губы сияют алым, слишком ярким для похорон цветом.
- Но я ведь всех пережил, - говорит Калеб. - Благодаря тебе.
- Не совсем так, - говорит Айслинн. - Я ведь все-таки отобрала у тебя жизнь. Не в буквальном смысле, конечно. Вспомни, кем ты был, Калеб. И кем ты стал теперь?
Калеб смотрит на годы жизни, которые значатся под его именем. И правда: кем это он стал? Обманщиком, вот уж точно. И больше, чем всех, он обманывает себя самого.
- А кем ты хотел стать? - спрашивает Айслинн.
- Уж точно не тем, кем стал, - говорит Калеб мрачно. Какая прекрасная сегодня погода, думает он. Замечательное будет лето. Но как только Калеб снова смотрит в небо, оно оказывается пасмурным, набухает дождем.
- Не будет никакого лета, - говорит Айслинн. - Тут можешь мне поверить.
- Я никогда и ни в чем не буду тебе верить.
- Знаешь, зачем мы создаем себе учеников? - спрашивает Айслинн, и тут же отвечает сама. - Не только из желания разделить магию с кем-то, кто будет очень близок. Не только из страха одиночества и нужды в любви и абсолютной связи. Не только, чтобы создать себе верного союзника. Пока живы твои ученики, и даже ученики учеников твоих учеников, и так далее, до самого конца мира, жив и ты. Часть твоей души так и не уходит в небытие, она дробится сотни раз, смешиваясь с чужими душами, но остается на земле.
- Именно поэтому люди заводят детей.
- Мы не так уж сильно от них отличаемся. Можно не любить своего ученика, но в нем уже есть то, чего ты хотел достичь. Ты сам, продолжающийся без тебя.
От ее слов приходит недолгое, но удивительно приятное успокоение.
Как только первая капля дождя приземляется Калебу на нос, из-под земли его хватает что-то, он так и не успевает посмотреть, что именно. Хватает и тянет вниз. Калеб просыпается от ощущения удушья и темноты.
Айслинн рядом нет, за окном все еще темно, даже звезд не видно. Калеб поднимается с кровати, чтобы отогнать ощущение кошмара. Он подходит было в окну, но темнота за ним кажется ему слишком уж похожей на ту темноту, в которую его утащили во сне. Калеб идет на кухню, чтобы выпить воды. В коридоре, он видит Айслинн, сидящую прямо на полу. Она совершенно обнажена, и ее то и дело пробирает дрожь. Спина у нее иссечена буквами неизвестного Калебу алфавита.
Включив свет, Калеб видит, что Айслинн вырезает знаки ножом на зеркале. Она с силой сцарапывает амальгаму, и одновременно буквы, совершенно другие, появляются на ее спине, будто невидимое лезвие оставляет их там. Звук, с которым она царапает стекло, отдается в голове Калеба почти болью. Отвратительный, некрасивый скрип ужасно не подходит почти до кинематографичности извращенной красоте того, что Калеб видит. Калебу одновременно радостно видеть, как Айслинн ранит саму себя, и в то же время кажется почти кощунственной каждая рана на ее прекрасной спине.