— Говори, подлец, где у тебя лежат ценности, под которые ты приготовил сейф. Иначе сами всё найдем, а из тебя кишки выпустим. И «заяц» для убедительности кольнул Минского кинжалом в самый пупок, не очень глубоко, но весьма ощутимо.
— Господа, господа! — лепетал Минский, — не надо! Я всё скажу.
Этот ночной маскарад кончился тем, что погибла жена Минского, а из его дома увезли ценностей на пятьдесят тысяч рублей. Взяли, золото, серебро, дамские украшения, бриллианты. Прихватили еще две банки черной икры и пару бутылок коньяка.
Все свои следы экспроприаторы залили едкой кислотой и засыпали табаком.
Город скрипел промерзшими тротуарами. Город хрипел и кашлял по закоулкам:
— Слыхали? — Минского ограбили, Анцелевича.
— Так им и надо! Всё их добро — ворованное!
— Слыхали? Суров по деревням крестьян порет и расстреливает.
— Так им и надо, бунтовать не будут. На то и Суров, чтобы быть суровым.
— А говорят, что большевики нарочно Ленина в запломбированном вагоне привезли. Всех нас в плен немцу хотят сдать.
— Всё может быть. Обидно. А всего обиднее, что дров нет, и жрать хочется…
Большой переполох был в сыскном отделении, в охранке и контрразведке. Шпики, переодетые нищими, бродили по всем базарам, и прочим людным местам. Уже и весной запахло.
Боевые отряды красных готовы были захватить военную комендатуру, казарму, почту, телеграф, тюрьму. Ждали, когда раздастся взрыв фугаса в артиллерийской казарме около Лагерного сада. Не рассчитали, думали, услышат взрыв все подпольщики города. Но взрыв был слабым, хотя и погибло от него трое, да несколько человек было ранено.
Не услышавшие взрыва, бойцы не пришли в условленное место. А солдаты юго-славянского полка, отказались от ранее обещанной помощи повстанцам.
В доме Иосифа Якимовича по Ново-Кузнечному ряду огорченные вожди вполголоса обсуждали новые варианты томской революции. И после нескольких рюмок вина, запели негромко:
В это время зазвенели стекла окон, в которые просунулись рыла пулеметов, как бы сама собой слетела с петель дверь и, кем-то закинутая под обеденный стол, с грохотом взорвалась граната.
— Умрете все, как один, мать вашу! — гаркнул золотопогонник. Раненные взрывом в ноги, под прицелом многих стволов, некоторые вожди всё же попытались отстреливаться. Но их смяли, сбили на пол, связали.
Вождей пытали в контрразведке. Фёдору Соколову срезали часть кожи со спины и сломали лопатку. Михаилу Солдатову отрубили полступни. Иннокентию Григорьеву сломали позвоночник, прокололи шомполом уши. Шутили, мол, на том свете будешь серьги носить, морда твоя цыганская!
Вождям было больно, но они не хотели радовать врагов. Они теряли сознание, но не просили пардону, лишь изредка глухо рычали, что вряд ли можно было принять за слабость. Иногда с их губ слетал мат. Ругались матерно и их истязатели. И те, и другие были русскими людьми. А вот нерусских — Яна Бредиса и Карла Ильмера пытали так, что те не дожили даже до суда. Да и то сказать, разве есть на свете более терпеливые люди, чем русские? Скажем по секрету, что таких людей на свете нет.
42. МОРОЗЫ, МЕТЕЛИ…
Первые морозы сменились оттепелью. В пасмурном небе над Томском из облаков вынырнул аэроплан с кругами на крыльях. Он появился, как привидение, и тут же исчез за стеной бора. Те, что видели его, могли думать всё что угодно.
А в это время верховный правитель Александр Васильевич Колчак, сошел с аэроплана, приземлившегося на расчищенной от снега поляне, и принял в свои руки красивую спутницу, Анну Темиреву, дочь ректора московской консерватории. На лесной дороге их уже ждал чёрный закрытый автомобиль. Гости покатили в сторону Томска.
В этот день в зашторенном здании Макушинского просветительского Дома, занятого Николаевской военной академией генштаба России, состоялось секретное совещание Правителя с представителями интернациональных, и сибирских военных группировок. Вырабатывались планы обороны. Рубеж по Иртышу нами проигран, противник рвётся к Оби. Александр Васильевич выслушал все мнения. И требовал — держать рубеж по Оби!
На дворе было уже темно, когда Правитель поместился в тот же чёрный автомобиль, и отправился с подругой в старинное трактовое село Спасское. Небольшое в две улицы село протянулось вдоль реки Томи. В этом месте река делала резкий поворот и как раз в излучине была поставлена небольшая, изумительной красоты церковка. За нею — заснеженная река с черневшими двумя островками у противоположного берега. Пахло хвоей, снежной свежестью. Лишь два три огонька светилось в этот час во всей деревне. В церковном окне вздрагивал язычок слабой свечи. В свете месяца искрился лед на реке. Большие белые хлопья медленно падали и бесшумно ложились на леса и поля.