— Брось, Коля! Это — нервное. Ты столько пережил, смерть любимой женщины, ужасное обвинение, тут как в расстройство не прийти? Но теперь-то всё будет хорошо, поверь мне…
Они вернулись в назначенный час в клинику. Конвоир отвел Колю в подвал, а Ваня прошел в кабинет к Топоркову. И оставил у него деньги, для передачи другу в день выписки.
— Вы так верите в его скорое освобождение? — спросил Топорков.
— Как в то, что солнце завтра обязательно взойдёт на востоке.
— Что ж, я этому тоже буду рад! И солнцу! И выздоровлению Коли Зимнего, и вашей женитьбе, которая, как я слышал, на днях состоится.
— Да, и я знаю, что вы папой тоже приглашены на свадьбу. И буду рад вас там видеть.
Возвратившись в город, Ваня увидел бежавшего по улицам мужика с мешком на горбу, за мужиком гнался городовой, размахивая револьвером:
— Стой, кому говорю! Стой, стрелять буду!
Мужик только добавил ходу. Тяжело дышавший городовой дважды выстрелил. Мужик продолжал бежать, но из образовавшейся в мешке дырки тонкой струйкой сыпался сахар, и сахарный след вилял в разные стороны, сообразно с бегом мужика. Было видно, что сахарная струйка сперва побурела, затем покраснела. Мужик бежал вс медленнее, потом упал.
— Что происходит? — спросил Ваня, остановив пролётку возле городового.
— Головановский склад подломили, сволочи…
18. ПО ОСОБО ВАЖНЫМ ДЕЛАМ
Поезд, с которым граф Загорский выехал из Москвы, отправлялся ночью Ехавший в этом же купе господин сразу стал укладываться спать. Поэтому граф счел за лучшее тоже предаться Морфею. А когда проснулся, в окно заглянуло солнце.
Граф глянул в окно, увидел быстро убегающие в небытие перелески, берёзовые колки, и под монотонный стук колес в ушах графа зазвучал романс. И чувство радости и грусти охватило его одновременно. Так всегда бывало с ним в дороге.
Увидев, что сосед по купе проснулся, граф сказал:
— Неправда ли, что в таких поездках в человеке оживает атавистическое чувство, смутное воспоминание о тысячелетних поисках, о дальних кочевьях, обретениях и утратах.
Господин в ночной шапочке и атласном халате, сказал:
— Не задумывался над этим, а вы, кажется, поэт.
— Вы мне льстите! — сказал граф, — я всего лишь чиновник не очень высокого ранга в не очень большом губернском городе. Вы я вижу, весьма привычны к путешествиям, не забыли даже и шапочку, и халат.
Сероглазый крепыш потянулся так, что кости у него хрустнули, и ответил:
— Да, я езжу часто. И теперь еду довольно далеко, потому и подготовился.
— Я тоже еду не близко, — сказал граф, — может быть, даже дальше вас.
— Куда же именно?
— В Томск!
— По пути! — сказал сероглазый, — сообразим чайку. Чай помогает скрасить дорогу. Чаепитие — русская забава. Раньше, говорят, самовары в купе подавали.
— Я могу предложить кое-что кроме чая, — похвалился Загорский, — гаванские сигары, банановая водка из Сингапура, портвейн «Порто».
— Вот так скромный чиновник!
— У меня в Польше было много земель, теперь там немцы, а я переселился в Сибирь. Но имею богатых родичей в Швейцарии и Италии и в других странах. Я — граф Загорский Георгий Адамович, чиновник губернского правления.
Попутчик пожал ему руку, назвав себя:
— Следователь по особо важным делам Кузичкин Петр Иванович.
— Могу ли узнать, Петр Иванович, с какой целью едете в нашу глухомань?
— В вашей глухомани происходят дела, о которых давно не слыхивали в обеих российских столицах. У вас произошло уже шестое загадочное убийство. Кто-то прокусывает горло молодым особам во время любовных ласк, и высасывает кровь. И пока нет никаких концов. Преступника вроде нашли и даже осудили, а убийства продолжаются. Следователь Хаймович, видимо, пошел по ложному пути.
Ваш губернатор обратился за помощью к нам, в Москву. Теперь много людей гибнет на войне, и к этому привыкли. А вот такой случай, в таком далеком от войны городе, волнует и возмущает обывателей. И начальство вынуждено принимать меры.
— Я готов по прибытии в Томск содействовать вам всем, чем только смогу! — сказал Загорский. На столике появились портвейн, колбаса, собеседники приступили к завтраку. За успех вашей миссии! — поднял свой бокал Георгий Адамович!