— Спасибо! — ответил Петр Иванович, и спросил:
— А каково вам живётся в холодной Сибири?
— Вы знаете, совсем неплохо! Люди в университете — просто уникумы, редкой величины алмазы. Я со своей лёгочной болезнью, немало помотался по европейским курортам. Лечили меня известные во всем мире светила. И — никакого толка. А в Томске живёт профессор Михаил Георгиевич Курлов. Этот человек сотворил волшебство! Моя лёгочная болезнь стала отступать. Профессор создал общество «Белая ромашка». Именно по делам этого общества я нынче и ездил в Москву.
— Почему — «Белая ромашка»?
— Ну, может, символ чистоты помыслов. Весной новым членам общества прикалывают на грудь большую шёлковую ромашку с ярко желтой серединой, снежно-белыми лепестками. «Ромашка» эта достается тем, кто пожертвовал на дело борьбы с чахоткой хорошие деньги, или как-то иначе содействовал борьбе с этой болезнью.
Представьте. Всё в цвету: черемуха, сирень. А тут — оркестр, плакаты, доклады, в садах, на площадях, на базарах. Тут же раздают беднякам таблетки, мыло, дают советы, как лечиться.
Михаил Георгиевич курирует детский санаторий в прямостойном бору за городом, он читает бесплатные лекции сестрам милосердия в обществе «Красного креста». Из дворян. Такой, знаете, типичный русак. Беловолосый, голубоглазый. Изящен. Почти всегда — фрак, галстук-бабочка. Учился в Мюнхене и в Берлине, стажировался во Франции. Я ему буду вечно благодарен, ибо он по сути дела спас мне жизнь. Приедем в Томск, я вас с ним обязательно познакомлю. Да и со многими другими светилами. Кстати, Петр Иванович, не желаете ли вступить в общество «Белой ромашки»?
— Я не против, но я пока ничем не заслужил такую честь! — улыбнулся Петр Иванович, — вот уж поработаю в Томске, тогда видно будет. И вы говорите в Томске теперь много поляков?
— Много. Но еще больше их в Новониколаевске. Там теперь как бы сибирская Варшава. Весь город говорит и поёт по-польски. Всюду — конфедератки на проспектах.
— А чем же так привлек поляков сей город?
— Да он на основной железнодорожной линии, а Томск как бы в тупике, на ветке. Вот и осели в Новониколаевске. Надеялись, что русские удальцы быстро выбьют немцев из Польши, и можно будет ехать обратно.
— Значит, Новониколаевск перенаселен? А как обстоит с этим дело в Томске?
— Да вообще-то все квартиры и гостиницы набиты битком, за исключением разве сверх дорогих гостиниц. Таких, как «Европа». Впрочем, для вас, конечно, всегда найдётся хорошее жилье, я сам берусь всё устроить.
— Я не это имел ввиду. Я имел ввиду не жилье, а жульё. Жулья у вас много?
— Чего доброго, а этого хватает.
— И бандиты есть?
А как же? Место ссылки и поселения каторжников, а тут еще с запада понаехали толпы неизвестных лиц. На меня лично напали за городом, еле ноги унес, хорошо конёк в коляску запряжен был добрый. Будь лошадка поплоше, не беседовал бы я с вами сейчас. Но, конечно, в город приехало много достойных людей. Знаменитые поэты, музыканты, художники, певцы. Недавно Касторский пел, так полгорода на его концертах рыдало. И театральные труппы приезжают великолепные.
— Меня, Георгий Адамович, теперь интересуют не труппы, а трупы! — опять скаламбурил Петр Иванович, — так, что я начну с трупов, а если останется время, тогда и с труппами будем знакомиться. А вообще, я вам заранее благодарен за обещание поддержки. Поверьте, если вы пожалуете потом когда-нибудь в Москву, то я в долгу не останусь. Я вам оставлю свой адрес…
Собеседники вышли в тамбур, и задымили там ароматнейшими гаванскими сигарами.
19. В ДОМЕ ПОД КЕДРАМИ
Федька Салов, сидя в подвале за решеткой в арестантском отделении психолечебницы, всё время просился на прогулку. Иногда в подвал приходил профессор Топорков, тогда Федька падал перед ним на колени и говорил:
— Не сумасшедший я, вот вам крест святой! Я больше не рассказываю о том, что в раю был, мне это, может, приснилось. Да и вешался я же понарошку, за что же меня-то сюда определили?
— Ты пойми, — внушал ему Топорков, — лучше тебе сумасшедшим побыть, чем тебя осудят, как дезертира. Ты тут просто так сидишь, тебя щами дважды в день кормят. Кашу дают, чай с сахаром. А в каторге будешь ломом мёрзлую землю долбить, и кормить будут редко.
— Да уж лучше — в каторге, чем так, в подвале, света белого не видишь…
Однажды потребовалось собрать группу крепких телом больных для заготовки дров. И Николай Николаевич вспомнил о Федьке, тоскующем без свежего воздуха. Здоровенный же детина, вот где сила-то зря пропадает. Федька смирный, небось, не убежит, да ведь с охраной будет.