Андрей покачал было головой, как ученик, отказывающийся отвечать на уроке, но она остановила его жестом и продолжила:
— Ты — красивый, умный мужик, и мне почему-то кажется, что просто не может не быть женщины, которая бы тебя любила и была бы готова для тебя на все. Тебя ведь никто не обязывает пылать к ней страстью. Объясни все честно, а уж потом — как жизнь сложится… Развестись ведь совсем не трудно!
Во время всей этой тщательно подготовленной и даже отрепетированной дома речи она чувствовала себя канатоходцем, выполняющим головокружительный трюк. Трюк, от которого замирает сердце и сладкий хмель опасности ударяет в голову. Но скоро она поняла, что канат провис, и сорваться с него теперь гораздо легче, чем минуту назад. Маленькая девочка, которую она, сделав решающий ход, «передвинула» с клетки Е2 на Е4, лежала в своей колыбели беззащитная и одинокая, как скворчонок без перьев. Алле хотелось убежать, закрыв лицо руками, чтобы только не внимать этому ужасному молчанию Андрея. Ей хотелось вцепиться в его плечи так, чтобы он почувствовал боль, встряхнуть его как следует и завопить, закричать, завизжать: «Скажи хоть что-нибудь, но только не молчи!»
И он действительно поднял на нее глаза, едва заметно повел бровью и произнес, обхватив рукою подбородок:
— А знаешь, может быть, ты и права, Алла…
И важными остались только две вещи в мире: его взгляд, пронзительный, долгий и какой-то ищущий, и ее собственное имя «Алла», которым он закончил фразу. Именно «Алла», а не «Алка»! Не «подружка моя» и не «доктор Денисова»! Алла! Алла! Алла… Это значило, что он почти принял единственно верное решение, к которому она его нахально подвела, как ослика на веревочке. Это значило, что он не против того, что она так бесцеремонно предложила себя в жены. Это могло значить только то, что он думает о том же и, может быть, даже хочет того же. Хотя и боится пока себе в этом признаться… Он сказал: «Может быть, ты и права, Алла», а она явственно услышала: «Я буду с тобой, Алла. Мне просто нужно время»…
Наташа Солодкина сидела на общаговской кровати, поджав под себя ноги и выгнув спину, как гимнастка. Спина уже устала, да и шея затекла, но Любка, при малейшей ее попытке пошевелиться, командовала: «Замри!», и продолжала заплетать ее косу, начинающуюся от самой макушки и постепенно вбирающую в себя мелкие пряди от висков и ушей. На робкое предположение Наташи, что получится обычный «колосок», Любка в самом начале «процесса» гневно ответила: «Ни фига себе, «колосок»! За такой «колосок» с тебя бы в велловском салоне долларов сто содрали!» С того момента покорная Солодкина перестала сопротивляться и задавать вопросы. И отвечать на заданные ей тоже. Вообще-то это были не вопросы, а так, фразы, брошенные якобы в пустоту, но непременно требующие ответа или какой-нибудь, желательно негативной, реакции. Ольга, вторая соседка по комнате, бросала их с периодичностью раз в пять минут, они немного различались формулировкой, но общий их смысл сводился к следующему: «Какое-то странное у тебя замужество!» Наташка демонстративно пропускала эти «фразочки» мимо ушей, с легким злорадством замечая, как постепенно начинает злиться и раздражаться сама Ольга. Та, возможно, оттого, что у нее что-то там не складывалось в личной жизни. Зато все остальные девчонки в общаге восприняли известие о ее предстоящей свадьбе с огромным энтузиазмом. Кирикова из пятнадцатой комнаты дала в безвозмездное пользование свое шикарное платье, почти не ношенное. Шелковое, нежно-кремовое, с ажурными кружевами, открывающими колени и, наоборот, прикрывающими кисти, словно манжеты испанской инфанты, оно висело сейчас на спинке стула и дожидалось своего часа. Рядом на полу стояли туфельки из мягкой кожи с маленькими дырочками на носках, сквозь которые, как сказала Любка, пальчики в колготках должны были выглядывать очень сексуально. Впрочем, Наташа плохо представляла себе, как достанет из пакета эти «сексуальные» туфли, как начнет переобуваться… Очень может быть, что придется заходить в зал регистрации и в ботиночках. А все-таки непонятно, зачем это платье, зачем косичка «за сто долларов»? Вполне можно было пойти в обычной юбке и джемпере.
— Так ты что, даже три цветочка в косу не вплетешь? — спросила Ольга.
— Я вообще пойду в трусах и лифчике траурного черного цвета. Довольна? — огрызнулась Наташка и закрыла глаза. Она была почти уверена, что сейчас в который раз услышит: «Странное у тебя замужество, странное»…