Когда он ушел, оставив ее наедине с комиссаром Мегрэ, до Наташи дошел весь смысл случившегося. Пусть на каких-то там условиях, пусть без любви, но она будет женой Андрея! Ему нужна женщина, которая по документам станет матерью его ребенка и которая будет этого ребенка воспитывать. По сути дела, нянька со штампом в паспорте. Но тем не менее из множества девушек, которые охотно согласились бы на это, он выбрал ее! Именно ее! Это не могло ничего не значить.
Заявление в загс они подали через неделю, и в тот же день она уволилась с работы. Как Жанка и Олеся восприняли это сногсшибательное известие, Наташа уже не узнала. С Андреем она общалась исключительно по телефону, обговаривая деловые подробности. В день так называемой свадьбы они договорились встретиться лишь за полчаса до регистрации. В общем, все это было странно. Очень странно…
— Ну, вот и все! — Любка взбила ее волосы у висков и, скрестив руки на груди, отошла в сторону. Ольга, решившая посвятить время до Наташкиного ухода изучению фармакологии, а может быть, просто уставшая на нее нападать, тоже подняла глаза от конспекта. Взгляд ее не выразил ровным счетом ничего. Наташа сползла с кровати и в одних трусах и лифчике, правда, беленьких, а не траурно-черных, подошла к зеркалу. «Стодолларовая» косичка, на плетение которой Любка потратила больше получаса, особого восторга в ней не вызвала. Косичка как косичка. Волосы сильно и как-то чересчур аккуратно забраны назад, лицо от этого делается узким и беззащитным. Ужасная, похожая на мышиный хвост, прядь болтается возле уха. Да еще и челка, искромсанная филировочными ножницами, свисает над правой бровью… А в общем, не все ли равно? Разве можно спрятать под пышными локонами острые ключицы, худые, как у узника Освенцима, плечи?
Наташа стремительно отвернулась от зеркала и, схватив со стула платье, натянула его через голову.
— Осторожнее! — сдавлено крикнула Любка. — Всю прическу поломаешь!
— Ничего, — она высунула тщательно подкрашенное лицо из ворота. — Мой жених как-нибудь переживет…
Когда они с Любкой подошли к зданию загса, на часах было уже без двадцати одиннадцать. Андрей вместе с каким-то незнакомым и невзрачным парнем прохаживался возле автостоянки. Он был без шапки, в расстегнутой куртке, под которой виднелся серый костюм, и казался таким свободным, таким красивым и таким чужим, что у Наташки даже защемило сердце.
— Который твой? — шепотом поинтересовалась Любка, взяв ее под локоть.
— Тот, который с цветами, — отозвалась она не без сарказма. — Могла бы сама догадаться…
— Да? — Любка удивленно приподняла брови.
Розы в руках у Андрея болтались бутонами вниз, как ненужный веник. Наташке вдруг стало обидно за цветы, вовсе не виноватые в том, что бракосочетание такое дурацкое. И еще она подумала, что точно так же, как эти розы, выглядела бы сейчас ее мама, решительно отказывающаяся понимать, почему ей нельзя приехать в загс. Мама бы, наверное, явилась в своем любимом бордовом платье с люрексом, прическа ее густо пахла бы лаком, она улыбалась бы и призывала к всеобщему веселью, точно не зная, но чувствуя: что-то здесь не так.
— Здравствуй, Андрей, — она решительно прошла к нему прямо через заснеженный газон и тронула за локоть. «Здравствуй» далось с трудом. Наташа в последнее время называла его по имени, но все еще на «вы»: «понимаете, Андрей», «повторите, пожалуйста, Андрей», «скажите, Андрей». Теперь при посторонних это выглядело бы неестественно и глупо. — Здравствуй, Андрей, — повторила она, прокашлявшись.
Он обернулся в тот самый момент, когда почувствовал прикосновение ее пальцев, и теперь смотрел на нее так, будто видел в первый раз. Андрей вглядывался в лицо женщины, которая, поставив свою подпись в загсовском журнале, окончательно вырвет его из того счастливого времени, в котором он любил Оксану, надеялся жениться на ней и был полон надежд. Может быть, в последний раз он смотрел на безобидную и в общем-то милую девушку Наташу Солодкину, которой через пятнадцать минут предстояло стать Натальей Потемкиной, стать его нелюбимой женой? Скорее всего да. Ничего другого не мог передать его странный взгляд.
— Здравствуй, Наташенька, — сказал Андрей и холодными, безучастными губами поцеловал кончики ее пальцев.
Потом они вчетвером, с Любкой и свидетелем, назвавшимся Валерой, вошли в загс. Кроме них и уборщицы с ведром и шваброй, в холле никого не было. Женщина, вышедшая из-за дубовых дверей, сообщила, что нужно немного подождать, регистрируется внеплановая пара, и их время поэтому передвинули на десять минут. Наташа уже вся издергалась и даже шнурки на ботинках не смогла развязать с первого раза. Когда ей наконец удалось вылезти из ботинок и переобуться в туфли, Потемкин уже отошел к окну. Теперь он, избавленный от цветов, стоял, заложив руки за спину, и покачивался с носков на пятки и обратно. Она вдруг с внезапной обидой и злостью подумала, что выходит за него замуж прежде всего потому, что это надо ему! Что она получает от этого брака гораздо меньше. И он это прекрасно понимает, не может не понимать! Так неужели трудно было опуститься перед ней на корточки и помочь развязать эти несчастные шнурки? Сделать это если не для нее, то хотя бы для Валеры, для Любки, да, в конце концов, для уборщицы с пластмассовым ведром! Почему она в день собственной свадьбы должна чувствовать себя несчастной и нелюбимой, даже если это на самом деле так?