Пауза вышла глупой и безобразно долгой. Алла пыталась проглотить слезы и заставить себя думать о чем-нибудь постороннем: о повышении цен, о новой стальной двери у соседей, о неплохом столовом сервизе, который она вчера видела в витрине. Невыносимо больно было сознавать, что сейчас, без скидки на всякие ее женские фантазии, они, несомненно, вспоминают об одном и том же — о той единственной ночи на серых общаговских простынях. Вот в этом она была уверена на сто, на двести процентов, как, впрочем, и в том, что Андрей не в силах будет заговорить первым. Он слабый, нуждающийся в помощи, как все мужики, а она родилась сильной женщиной, была ей до сего дня, ей и останется!
— Нет, ты не дурак и не сволочь, — Алла вымученно улыбнулась. — Просто мои очередные безумные бабские фантазии опять отказались воплощаться в жизнь. Но это ведь мои проблемы, а не твои, правда?.. Давай-ка лучше допьем вино, и подай мне салфетку, я ведь как была каракатицей, так и осталась. Видишь, все брюки себе промочила!
— Алла, прости, я правда не знал, — Андрей, не сводя с нее тревожного взгляда, наполнил бокал вином. — Нам надо было, что ли, как-то более конкретно поговорить, а то ты думала об одном, я — о другом… Хотя, что теперь уже рассуждать?
— Да, действительно, что теперь рассуждать, — на последнем вздохе выговорила она и, прикрыв одной рукой лицо, а другой — мокрое пятно на брюках, выбежала в дамскую комнату…
Ребенка забирали из клиники в понедельник. Точнее, забирал один Андрей. Наташа осталась ждать у него дома, встревоженная, взволнованная. Она сама чувствовала себя ребенком, которого мама оставляет возле магазина, наказывая никуда не двигаться с этого места. Диван, на котором она сидела, был старый, скрипящий, кажется, даже от дуновения ветра, и прикрытый пестрым пледом. Видимо, плед, как и детскую кроватку с матрасиком, купили совсем недавно, когда готовили комнату к появлению младенца. Купили! Наташа снова поймала себя на том, что думает во множественном числе: купили, приготовили, поставили… Как будто здесь, в этой комнате, живет нормальная молодая семья из двух человек: мужчина и женщина, любящие друг друга. Их связывают чувства, секс, ребенок, наконец! А в действительности она — няня, которая будет менять подгузники, стирать пеленки и окатывать кипятком бутылочки.
Дух Оксаны все еще витал в этой квартире. Он не покидал ее до сих пор и исчезать не собирался. Ее плавные движения чудились в складках штор, словно бы отогнутых легкой женской рукой. Ее незримое присутствие выдавала зеленая расческа на полочке под зеркалом. Самая обыкновенная, плоская, из пластмассы, она с одинаковой вероятностью могла бы принадлежать как женщине, так и мужчине. Но Наташа почему-то могла поклясться, что это ее, Оксаны. А еще ей казалось, что она чувствует запах ее духов, ненавистного «Турбуленса», который она научилась выделять из тысячи других.
Наташа осторожно, словно боясь разбудить спящего в соседней комнате, встала и вышла в коридор. Собственные шаги показались ей слишком гулкими. С окончательно испортившимся настроением она прошла на кухню, открыла навесной шкафчик и достала оттуда большую чашку с какими-то корабликами и парусами. Чашка вряд ли могла принадлежать Оксане, но теперь это совсем не успокаивало. Наташа пила холодную водопроводную воду и не могла избавиться от мысли, что на фарфоровых краях остаются жирные и, естественно, неприятные для Андрея отпечатки ее собственных пальцев и губ.
Звонок в дверь раздался в половине второго. Наташа, еще не освоившая дверной замок, долго возилась с ним, а когда наконец открыла дверь, то поняла, что для тех, ждавших на лестничной площадке, времени не существовало. Для маленькой девочки, завернутой в одеяло, — по той простой причине, что она была совсем крошечная, величиной примерно с крупного кота. А для Андрея — потому что он жил сейчас только ее дыханием, только ее детскими смутными чувствами и соответственно только ее временным измерением. В его руках девочка выглядела какой-то ненастоящей, игрушечной. Наташа хотела сказать «проходите», но не смогла и просто отошла в сторону, пропуская их в квартиру.
Малышку распеленали в комнате на диване. Когда ее освободили из многочисленных «уголков», одеялец и пеленок, девочка выглядела неправдоподобно крохотной. У нее было пурпурно-красное, сморщенное личико, опухшие глаза, тонкие, как у паучка, ручки и ножки. Плакала она тоненким голоском, требовательно, как кукольная «пищалка». Наташа ожидала, что Андрей скажет сейчас что-нибудь банальное, вроде того, какая же его дочь красавица. Но он только кивнул на малышку, нелепо шевелившую ручками и ножками, и спросил: