— Справишься?
— Справлюсь, — спокойно ответила она, прикрывая тельце девочки пеленкой. — А как ее зовут? Оксана?
Она не хотела никого обидеть, произнесла это имя, как само собой разумеющееся, и тут же испугалась собственной бестактности. Однако Андрей отреагировал, к ее удивлению, без всякого всплеска эмоций.
— Почему Оксана? — Он удивленно пожал плечами. — У нее своя собственная жизнь и своя судьба. Я думаю, что она у нас будет Настенькой. Ты не против?
— Нет, не против, — Наташа почувствовала, что краснеет от гордости и удовольствия. — Только вот имя очень распространенное. Сейчас сплошняком идут Машеньки, Катеньки… Да и Настенек тоже многовато.
— Она будет одна-единственная, — улыбнулся Андрей и достал из кармана свернутый пополам бумажный листок. — Кстати, убери это, пожалуйста, на верхнюю полку в шкаф. Там у меня… у нас хранятся документы. Это выписка из твоей обменной карты о рождении дочери. Нужно будет отдать педиатру из поликлиники…
Потом они сидели за столом на кухне и ели гуляш с овощным салатом. У Потемкина вид был такой, будто он обедает на официальном приеме, а не у себя дома: прямая спина, локти, не касающиеся стола и плотно прижатые к туловищу. Наташа тоже чувствовала себя неловко, еда не лезла в горло и казалась безвкусной. Правда, Андрей пытался шутить и выглядеть любезным. И все же она была уверена, что сейчас ему больше всего на свете хотелось бы остаться наедине со своей новорожденной дочерью и духом той, другой женщины, витающем в комнате. Но уйти она не могла, во-первых, потому что через полчаса предстояло первое домашнее кормление Насти, а во-вторых, потому что ее уход выглядел бы демонстративным и невежливым. У Наташи тоже было свое заветное желание. Наверное, очень многое она отдала бы сейчас за то, чтобы в этой квартире появилась вдруг третья комната. Пусть маленькая, пусть крошечная. Она забилась бы туда вместе со всеми своими шмотками и выползала бы только для того, чтобы укачать девочку или накормить ее «Тутелли». По крайне мере, тогда она могла бы не раздражать и не смущать своим видом Андрея.
И тут обнаружилось, что вдруг ни с того ни с сего отключили воду, и горячую, и холодную. Как всегда, в самый неподходящий момент. Нечем оказалось окатить бутылочку — даже развести смесь не в чем. Андрей быстро оделся, взял пластмассовое ведро и отправился в соседний подъезд «побираться». Наташа проводила его до порога, искоса наблюдала как он завязывает шнурки на ботинках, как одергивает брючины, как автоматически, не глядя, застегивает куртку. Это был ее законный муж, мужчина, с которым ей предстояло жить в одной квартире, мужчина, который нравился ей до того, что перехватывало дыхание. Несмотря на эти, еще совсем недавно казавшиеся немыслимыми, признаки семейного быта (общий обед, две тарелки в раковине, ее ботики, стоящие рядом с его тапками), ощущения близости не возникало. И глупо, изначально глупо было на это рассчитывать. Потому что с самого начала вся эта канитель затевалась не ради него, не ради нее, не ради их возможного будущего, а ради сморщенного красного человечка, лежащего сейчас в спальне.
Когда дверь за Андреем захлопнулась, Наташа вернулась в спальню. Девочка спала, но, видимо, уже собиралась проснуться и заорать. Личико ее некрасиво кривилось, беззубый рот разевался так, будто из него вот-вот полезут радужные мыльные пузыри. Чепчик самого маленького размера на ее крошечной голове перекосился и закрыл половину лица. Наташа отошла от кроватки и с размаху плюхнулась на диван, так что взвыли пружины. Ребенок не проснулся. «А жаль», — подумала она. Теперь, когда Андрей ушел и она осталась наедине с этим безобразным краснолицым существом, ей расхотелось быть доброй и ласковой. Пусть поорет, ничего с ней не случится, дети должны плакать! Она понимала, что должна быть благодарна этой маленькой лягушке за то, что сейчас живет вместе с Андреем, за то, что может разговаривать с ним о погоде, о светской ерунде, может смотреть вместе с ним телевизор. Она будет стирать его носки, в конце концов! Но именно мысль о том, что она должна быть кому-то благодарна, казалась невыносимой. Эта девочка была дочерью Оксаны, ее прошлым, ее частью, напоминанием о ней куда более реальным, чем призрачно отогнутые шторы. Наташе даже чудилось что она слышит ее голос, холодный, как у диктора: «Я разрешаю тебе жить здесь. Я разрешаю тебе ухаживать за моей дочерью. Я разрешаю тебе лелеять и холить живую память обо мне. Бедный ты заяц! Я просто освободила для тебя ненужное мне место. Но ты и занять-то его толком не сумела».