— А вот я ничего не понял! — Он присел рядом и приблизил к ней свое лицо с усталыми складочками, бегущими от крыльев носа к уголкам губ. — Совсем ничего не понял, Оксанка!.. Я так подозреваю, что ты очень сильно расстроилась из-за вчерашнего? Давай поговорим обо всем спокойно и уедем хоть в Голицыно, хоть к черту на кулички сразу после завтрака. У меня два свободных дня, и вот их уже никто не отберет.
Он еще говорил о каком-то завтраке, традиционной яичнице с «Останкинской» колбасой, вспоминал безнадежно далекое теперь Голицыно, а Оксана сидела на корточках, опираясь растопыренными пальцами левой руки о пол, и думала о том, что все кончилось страшно и просто. Наверное, и смерть будет такой же простой? Раз! — и перестанут чувствовать руки, глаза, губы… Когда она в детстве задумывалась о смерти, то мечтала, чтобы все произошло там, в далеком будущем, чтобы ее жизнь просто выдернули из мироздания, как штепсель из розетки… Она смотрела на Андрея, как смотрят на полюбившегося героя кинофильма, последний раз появившегося в сопровождение белых буковок завершающихся титров. Он был красивым, мужественным, обаятельным, любимым до слез, но уже чужим, обреченным вот-вот исчезнуть навсегда.
— Андрей, я сейчас соберу свои вещи и уйду, — проговорила Оксана тихо и внятно. — И ничего уже изменить нельзя. Все решено, и в наших силах только остаться друзьями… Хотя, не думаю, что нам нужно будет видеться…
— Что ты несешь? — Он больно схватил ее за запястье. — Ты сама-то понимаешь, что говоришь?.. Конечно, можно было обидеться из-за сорвавшегося дня рождения, но бросаться такими словами нельзя! Я живой человек и тоже, в конце концов, могу разозлиться!.. Что я сделал не так? Что я должен был, по-твоему, сделать?! Взять тебя под ручку и увести из больницы, а назавтра узнать, что мальчик погиб, что Севостьянов перепугался в самый ответственный момент? И потом всю жизнь вспоминать, что в то время, как мы занимались любовью на кровати в голицынском санатории, у нас в операционной умирал ребенок?
Его голос сорвался на хрип, который перешел в надсадный, захлебывающийся кашель. Андрей на несколько секунд задержал дыхание, потом вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на нее уже как-то растерянно и ищуще, сильно наморщив лоб.
— Ну что ты молчишь? — Он снова потрогал ее за запястье, но теперь уже мягко и осторожно. — Накричал на тебя, да? Еще больше расстроил?.. Ну, прости, а?
Оксана осторожно высвободила свою руку и тяжело поднялась с пола. Ноги от долгого сидения затекли, и теперь по ним бежали противные мурашки. Она зашла в ванную, вытащила из стаканчика свою зубную щетку, достала с полочки фен. Можно было и не смотреть в зеркало. Она и так знала, что Андрей стоял за ее спиной. Похоже, он все еще считал происходящее глупой игрой или шуткой.
— Ну и что дальше? — спросил он, когда Оксана, отодвинув его плечом, вышла из ванной.
— Дальше спальня и большая комната. Там мои книги и пластинки.
— Тебе помочь собраться, или ты предпочитаешь, чтобы я не касался твоих вещей?
Слушать это было невыносимо, но не из-за едкой иронии обиженного человека, сквозившей в каждой его фразе. Невыносимо оттого, что Потемкин пока не понимал, что все это всерьез, а не понарошку. Оксана на секунду представила, как полыхнет в его глазах невыносимая боль, когда он наконец осознает, что происходит. Как возненавидит ее тогда! И лучше уж скорее, лучше сразу. Чем быстрее это произойдет, тем быстрее забудется…
— Андрей, — Оксана остановилась в дверях, упершись рукой в косяк, — давай сейчас не будем говорить о ерунде и что-то из себя изображать. Я очень тебя люблю, и никогда любить не перестану, но я ухожу… Насовсем… И я не вернусь, потому что ухожу к другому мужчине.
— А как же наша свадьба? — спросил Андрей растерянно и только потом, не дожидаясь ее ответа, повторил, как бы пытаясь понять смысл ее слов: — К другому мужчине?
Фраза «К другому мужчине» была выбрана явно неудачно. Оксана почему-то сразу представила на своем месте этакую тетку пятидесятых годов с завитыми крутыми локонами и платком, повязанным на лбу, как у гоголевской Солохи. Вот такая бы могла сказать: «К другому мужчине!» И у нее действительно могли быть «другие мужчины»: завхоз, бывший фронтовик, директор клуба и так далее… А у нее, у Оксаны Плетневой, всего-то и хотевшей, чтобы судорожно не пересчитывать последние рубли в очереди за мороженой говядиной, разве у нее могли быть мужчины, кроме Андрея?