Алла в раздумье остановилась посреди коридора. Может быть, она рассталась с Андреем? Конечно! Это вполне реально! Вряд ли Потемкин с его зарплатой мог позволить себе такое обручальное кольцо! Но тогда это значит… В ординаторскую она ворвалась, чуть не обрушив вешалку для халатов, стоящую у косяка. Что-то пишущая за столом Соловьева удивленно подняла глаза.
— Ты откуда такая взбудораженная? Из седьмой палаты, что ли?
— Да, — Алла присела на краешек стола, отодвинув ее бумаги в сторону, — но об этом мы с тобой еще поговорим. А пока, будь человеком, погуляй пять минут. Мне нужно сделать один конфиденциальный звонок.
Лариса пожала плечами и вышла, ничего больше не спросив. А Алла, мысленно прочитав начало «Отче наш…», набрала номер, который помнила наизусть уже много лет. Раздалось всего три или четыре длинных гудка, а потом трубку сняли.
— Да, — сказал Андрей недовольным и сонным голосом, — я вас слушаю…
Это был он, несомненно, он. От звука его голоса что-то в груди Аллы начинало мелко-мелко вибрировать, ноги слабели, губы пересыхали. И так было всегда, на протяжении уже многих-многих лет. Он знал об этом, не мог не знать, потому что самой ей казалось, что скрыть это невозможно, что ее чувство постыдно вылезает наружу, как экзема на руках. А раз он знал и делал вид, что не замечает, значит, просто не хотел ничего замечать. Сама Алла всего лишь раз сделала шаг навстречу, но зато какой! Проснувшись после той пьяной ночи на серых общаговских простынях, она ждала: вот сейчас наконец… Но ничего не произошло. Андрей торопливо одевался и молча смотрел. Во взгляде читалось чувство вины, словно он нечаянно опрокинул вазочку с вареньем, и одновременно тревога. Она все поняла, нашлась, что сказать. Но когда ее сухие, распухшие от поцелуев губы произносили: «Эта ночь ни тебя, ни меня ни к чему не обязывает», сердце все еще надеялось…
— Да, — повторил Андрей. — Перезвоните, вас не слышно.
Она заторопилась и, наверное, показалась ему глупой и по-бабски суетливой:
— Андрей, это я, Алла Денисова. Я, наверное, тебя разбудила? Ты с ночного дежурства?
— Да, — отозвался он без всяких эмоций. — Ничего страшного. Что ты хотела?
— А жену твою не разбудила? — Она чуть не задохнулась от ужаса, осознав всю глупость заданного вопроса.
— Нет, — ответил он так же спокойно.
— Андрей, я знаю, это выглядит нескромно и бестактно, но… В общем, я видела сегодня женщину, очень похожую на твою невесту… Помнишь, ты познакомил нас тогда, в «Репортере»? Вот я и решила узнать, как у вас дела.
— Вот как, — произнес он слегка удивленно, но скорее с вялым любопытством умирающего старика. — И где же ты ее видела?
Правильнее всего сейчас было бы повесить трубку. Раз Потемкин спросил «где ты видела ее?», значит, они наверняка не вместе, значит, нужно просто выждать и попытаться начать все с нуля, а этот телефонный разговор как-нибудь потом перевести на шутку. Что ж, первый раунд почти уже выигран. Но когда ей в голову пришло это дурацкое сравнение с боксом, Алла поняла, что ничего не выиграно, потому что судья сейчас засчитает нарушение правил или что-нибудь еще. Потому что ее Андрей лежит сейчас на ринге, сраженный чьим-то чужим страшным ударом…
— Я видела ее у нас в отделении. Она вчера легла делать искусственные роды. Я работаю в 116-й клинике, ты, наверное, уже не помнишь…
Против ее ожидания, он не оборвал разговор на середине фразы, а дослушал ее до конца и вежливо попросил разрешения приехать.
Он появился уже через сорок минут, хотя от его дома добираться сюда на городском транспорте — никак не меньше часа, и Алла поняла, что все-таки безнадежно проиграла так называемый первый раунд.
«Ее же невозможно не полюбить! — восклицала мама, разводя руками и как бы призывая всех восхищаться вместе с ней. — Она же такая чудесная и обаятельная». В столь бурный восторг приводила ее дочь старой подруги, двадцатитрехлетняя длинноногая Танька. Кроме длинных ног, у Таньки были пушистые волосы, широкие, как у Брук Шилдс, брови, толстые, «расквашенные» губы и вязаная кофта с крупными розами. Андрею она напоминала большую говорящую куклу, в какой-то момент начинало казаться, что она вот-вот раздельно и механически произнесет: «Мам-ма!» Полюбить Таньку ну никак он не мог, чем страшно огорчал маму, руша ее далеко идущие планы. Впрочем, сам он к парадным дверям, за которыми раздается торжественный марш Мендельсона, совсем не торопился. Предпочитал спокойно ждать, когда придет эта самая «большая, чистая и светлая», тем более, что процесс ожидания был приятным и необременительным. У Андрея были женщины: умные, обаятельные, красивые. Он не обещал им ничего, и они знали, на что шли, но, наверное, все равно чего-то ждали, так же, как и он.