Слышать правду — это совсем другое, чем ее видеть. Слова папы словно пролили свет на то, что я уже понимала, но боялась признать.
— Я понимаю, просто хочу, чтобы ты оставался со мной как можно дольше… Я сделаю все, что потребуется, папа. Это самое малое, что могу сделать как твоя дочь.
— Извините, — крикнула женщина, стоявшая в нескольких шагах позади папы. — Остальные ждут здесь уже очень давно. Когда до нас дойдет очередь? У моей дочери жар, и нам нужна помощь. — Я посмотрела мимо папы, заметив мать и ребенка. Глаза маленькой девочки были полузакрыты и опухли. Волосы туго заплетены на голове, по бокам лица виднелись вены. Малышка прислонилась всем своим весом к ногам матери, крепко ее обнимая. До глубины души меня потрясло осознание того, что ждет в будущем и эту мать, и ее милую дочку. И сейчас я не могла понять, почему столько невинных жизней оказались в этом ужасе?
Папа тяжело сглотнул, возвращая мое внимание к себе, и что-то тихо пробормотал про себя… кажется, молитву.
— Так ты думаешь, это просто простуда? — спросил он громко.
— Да, — ответила я.
— Спасибо, — сказал папа, выходя из очереди.
Весь оставшийся день мне трудно было думать о чем-то другом. Папа сильно болен, мне было страшно, что антибиотики уже не помогут, но я должна его спасти, просто обязана.
Очередь продолжала расти весь день и, как обычно, казалась бесконечной. Все то, что случилось с папой, стремительно распространялось по мужским баракам. Многие из мужчин выглядели так же, как он. В то время я еще не знала, что в маленьком тесном помещении без кроватей живут сотни мужчин. Для сна они были вынуждены использовать спины и плечи друг друга, чтобы хоть как-то устроиться в помещении. Понимание, насколько все ужасно, не поддавалось осмыслению.
Когда я огибала часть очереди за соседним бараком, кто-то схватил меня за запястье и оттащил в сторону. Не в первый раз меня тянули в сторону в этом месте. Это происходило почти ежедневно. Я не сопротивлялась, хотя, возможно, стоило бы.
Иногда Чарли уводил меня в небольшой, выложенный камнем туннель, который казался заброшенным, так как я не допускала, чтобы он примыкал к тем частям лагеря, куда евреев не пускали. Там еще имелось большое углубление, скрытое в тени внутренней стены, где человек мог спрятаться днем и не быть замеченным.
К тому времени, когда мы пришли к туннелю, у меня болели ноги, но я знала, что меня ждет, и поэтому подчинилась.
— Поговори со мной сегодня, — сказал он в уединении туннеля. — Пожалуйста.
Как и каждый день, я лишь смотрела на его умоляющее выражение лица, освещенное тусклым светом за спиной.
Он положил руку мне на щеку, и я тут же обхватила его запястье, чтобы отдернуть руку. Я почувствовала кости руки и заметила, что они ощущаются иначе, чем в предыдущий раз, когда убирала его руку от себя. С любопытством провела рукой под его подбородком, а затем по боковой поверхности лица. Я нащупала впадину, которая, казалось, образовалась под скулами.
— Почему ты похудел? — наконец-то спросила его. С самого первого дня моей работы в лазарете Чарли выдергивал меня из очереди, чтобы предложить мне дополнительную еду — еду, которую евреям давать не полагалось.
— Неважно, — буркнул он себе под нос. — Вот. — Он протянул мне мягкую, пахнущую свежестью сладкую булочку и куриную ножку. Как бы я ни была голодна, не стала выражать благодарность, а только откусила большой кусок мяса. Из моего горла вырвался стон, но я быстро вспомнила истощенный вид папы и не нашла в себе сил откусить еще кусочек. Хотелось отдать ему, но он удивился бы, почему у меня такая роскошная еда, в то время как остальных заключенных с момента нашего прибытия кормили только одной черствой булкой и маленькой миской капустного супа раз в день.
— Почему ты не ешь? — спросил Чарли.
— Почему ты худой? — парировала я.
— Амелия, я хочу, чтобы ты поела.
— Ты моришь себя голодом, чтобы накормить меня? — спросила я мужчину.
Чарли обхватил меня руками и нежно сжал.
— Мне нужно, чтобы ты поела.
— Я не сказала тебе ни слова за два месяца. Почему ты волнуешься, что я ем? — вслед за последними словами раздался звук шагов, и мое сердце замерло, а руки и ноги похолодели и онемели от страха. Чарли прижал руку к моей ключице и толкнул к мокрой каменной стене закутка. Его тело придавило меня, и я почувствовала стук его сердца, когда Чарли обнял меня. Он склонил голову набок, коснувшись ею стены. Когда теплое дыхание мужчины почувствовалось у моей шеи, я зажмурила глаза, чтобы отрешиться от всех других ощущений.