Глава VII. Снежные сумерки. Дамиан
Дамиан:
Семнадцатый день месяца совы, второй день после возвращения
Липкий снег противно скрипел под ногами, колкий морозный воздух безжалостно щипал щёки и склеивал глаза. Пальцы, спрятанные в прочные перчатки из драконьей кожи, давно онемели, и уже в кистях начала чувствоваться неприятная скованность. Каждый новый шаг давался с трудом, но идущий, укутанный в подбитый мехом лисицы толстый плащ, был упрям. В миг, когда его разум требовал сдаться, он возрождал в памяти лицо любимой жены. Глубочайшее отчаяние и нестерпимая боль исказили прекрасные черты, превратив их в уродливую маску. И он растерзал бы всякого, кто осмелился бы заявить, будто она, изнурённая неудачными беременностями, в конце концов, утратила всякое очарование.
Это, верно, был злой рок, жестокая расплата за грехи предков. Их обыденное естественное для всякой пары желание стать родителями внезапно превратилось в сущий кошмар. Одна потеря следовала за другой, всякий раз, едва живот только начинал расти. Они потеряли так пятерых, несмотря на все меры предосторожности и усилия целителей. И вот, казалось, что им, наконец, улыбнулась судьба. До родов оставалось чуть больше двух месяцев, когда в их дом вновь пришла беда. Были вызваны самые прославленные целители и лучшие из лекарей-волшебников. Он отчаянно надеялся, что в этот раз им непременно удастся спасти малыша. Всё же срок был достаточным, чтобы при должных усилиях выходить недоношенного. Во всяком случае, ему уже доводилось встречаться с такими случаями, закончившимися вполне удачно, вот только судьба в очередной раз презрела их.
— Он умер ещё несколько дней назад, — констатировал лекарь. Его взгляд был пронизан состраданием и печалью. Мертворождённый младенец лежал синим бледным комком у него на руках.
— Но почему? — Боль прошивала насквозь. Словно молния, она пронизывала каждую клеточку, и не давала дышать. Он мог лишь рвано захватывать воздух, будто угодившая на сушу рыбина. И всё, о чём ему мечталось в тот момент — наконец, оглохнуть, чтобы не слышать, как в соседней комнате обезумевшая от тяжелейших родов и обрушившегося горя, надрывалась его любимая.
— Верните моё дитя! Отдайте его! Он нужен мне! — Её голос напоминал неистовый вой дикой волчицы, угодившей в капкан.
— Сердце перестало биться… — Ища причину, лекарь окутал тельце магией и принялся вглядываться в меняющийся узор чар. Яркие огненные всполохи почти мгновенно окрасились в жуткий зелёный, а затем внезапно потемнели. Брови лекари сдвинулись к переносице, а лицо вмиг помрачнело.
Стук собственного сердца, бешено скачущего в груди, оглушал, судорожное неровное дыхание казалось рокотом ураганного ветра. Но даже весь этот невероятный шум не смог утаить от него ужасающую истину, произнесённую едва слышным шёпотом.
— Его забрала тьма…
С губ сорвался стон, а глаза защипало от едкой горечи.
— Мне жаль, Дэйни. — Лекарь спешно завернул труп младенца в окровавленную простынь. — Придётся сжечь тело.
— Да, конечно. — Собственный голос звучал глухо и хрипло, будто чужой. Тяжесть осознания навалилась на него, словно к шее привязали каменную глыбу и сбросили в морскую пучину. И там, в той глубине, в которую он стремительно погружался, царили лишь беспросветная тоска и безысходность.
— Кто-то из ваших с Ийли предков практиковал тёмные искусства? — Осторожный вопрос лекаря вырвал из горла новый надсадный стон.
В мозгу тут же незваным гостем пролетели слова родного деда:
«Если свет презрел тебя, оставив один на один с бедой, не каждому хватит мужества смириться с неизбежным и просто сдаться».
Запятнавший их клан отступник, изгнанный с позором и выжженный с фамильного древа, как недостойный права носить даже имя волшебника. Когда-то тот не сумел выдержать безвольного наблюдения за безумными страданиями и мучениями больной матери и обратился к тёмной магии. Проступок, которому не было прощения в глазах главы клана, не нашёл понимания и у других членов семьи. Впрочем, и до сих пор эта история преподносилась, как предосудительный горький урок должный остудить всякий пыл и нежелательные мысли о подобном выборе.
— Вы можете… — Его голос треснул, будто стеклянный кувшин под натиском крутого кипятка. — Устроить погребальный костёр сами… Я… — он так и не смог договорить. Слова застряли в горле, словно склеившись.
Лекарь понимающе кивнул и, поклонившись в знак уважения, вышел из комнаты. Оставленный в одиночестве Дэйни уже не скрывал своих чувств. Обрушившись на невинную стену, он пытался каждым яростным ударом выместить весь свой гнев и отчаяние, но, даже проломив каменную кладку и сбив руки в кровь, не ощутил и толики облегчения. В мозгу занозой засело непримиримое чувство, которое с той поры только росло. Оно же, не давая покоя ни днём, ни ночью, окончательно измучило его и толкнуло к безрассудству.