— А пить что будем? — осведомился официант.
— А пить не будем ничего, кроме той воды, что в графине… — Хабаров отчего-то покраснел, заговорил решительно, махнул рукой, чуть было не заехав официанту в глаз.
— Товарищ шутит. Пить будем э-э-э, ну что-нибудь там попроще. Например, вот это — «Chateau Cissac Haut-Medoc AOC Cru Bourgeois» две тыщи второго года.
— По четыре тыщи сто бутылка? — спросил Хабаров.
— Да, — подтвердил Гдов. — Ну и водочки, конечно, для разгона. Грамм, эдак, ну, допустим — триста. И минералки, конечно.
— С газом? — спросил официант.
— Без газа, — ответил Гдов.
Официант почтительно ушел, а Хабаров страшно скрипнул зубом.
— Ты че? — спросил его Гдов.
— А ниче? — окрысился Хабаров. — Ты куда меня привел, мля? Здесь же, здесь же ни одного блюда дешевле тыщи нету.
— Не твоя забота. Я же сказал, что я тебя приглашаю. Это я на Западе в первый раз столкнулся, когда меня немец позвал есть свиную ногу айсбан, я тоже жался, как ты, а когда дошло платить и я вынул деньги, то немец мне и говорит: «Что вы? Я же вас пригласил». Помню, в Мюнхене это было, на Имплерштрассе, там неподалеку Роз-Мари Титце живет, лучшая их немецая переводчица, — предался воспоминаниям словоохотливый Гдов.
— Оскал, — только и выговорил Хабаров, а его товарищ замер с открытым ртом.
— Повтори, повтори, что сказал, — вскричал он.
— Оскал капитализма. Зверский оскал капитализма, — уточнил Хабаров.
— Это прямо мистика какая-то, — сказал Гдов.
— Не мистика, а символизм, — возразил Хабаров.
И неизвестно, какое направление принял бы этот литературоведческий спор, но было уже поздно. Гдов раскрыл портфель властной рукой, положил на стол, крытый белоснежной скатертью, тощую пачку мятой бумаги и откашлялся.
— Ты че? — испугался Хабаров.
— А ниче, — дерзко ответствовал ему Гдов. — Буду читать тебе рассказ с одноименным названием. Итак, «Оскал». Рассказ…
«Сейчас-то уже все, конечно, не то, — начал он, — и прекрасность жизни заменена общечеловеческим прогрессом. Ракеты с богатыми туристами каждый божий день летят то на Венеру, то на Плутон, на Луну ходит дешевая космическая электричка. Генетически модифицированные щи растут на деревьях, заключенные в целлофановый мешок, не подверженный тлению. Вкусные щи, между прочим. Я ел. И даже горячие. Каждый обыватель нашего всемирного государства норовит себе со склада службы национального обеспечения геликоптер выписать, управляемый желудочно-кишечными газами. Летят себе на работу, попукивают, мурлычут под нос официальный гимн России «Песня счастья завтрашнего дня». И хоть, несомненно, и счастье, и одеться, и кушать у всех у нас есть, и средняя продолжительность жизни 374 года у мужчин, 542 у женщин, но, однако же, следует констатировать: сейчас уже все не то!»
— Это что еще за чушь? — заинтересовался Хабаров, но Гдов не успел ему ответить, потому что официант уже принес им плетеную корзину, где круглились пеклеванные булочки и подобно хищным рыбам вытянулись, замерев, мини-багеты, источающие хлебный аромат сиюминутной выпечки. Официант имел бейджик. На бейджике было написано «ДМИТРИЙ». Дмитрий еще и высокие такие цилиндрические бокалы поставил перед каждым из друзей. Бокалы были наполнены какой-то полужидкой желто-зеленой массой, похожей на продукцию расстроенного живота.
— Это — крабовый коктейль с тертым сельдереем. Подарок от повара, — пояснил Дмитрий. Он был, кстати, очень интеллигентного вида. В дорогих, кстати, очках. С хорошей правильной речью, столь отличной от распространенного быдлячьего пришепетывания, безвкусно использующего арго и ненорматив.
— А водка где? — спросил Хабаров.
— Водка следует, — по-доброму улыбнулся интеллигентный официант его простоватой нетерпеливости.
«…Общечеловеческий прогресс. А вот двадцать восемь лет назад, как сейчас помню, тридцатого числа августа, когда лист с дерев уж вниз летит, случился один такой ужасный случай, — неожиданно продолжил Гдов, когда официант Дмитрий временно удалился. — Случай, когда целый автобус пассажиров вместе с водителем пропал бесследно, и никто, кроме меня, не знает, куда он исчез. Кроме меня. И никогда не узнает. Поскольку, чтобы узнать, надо осушить всю великую сибирскую реку Е., впадающую в Ледовитый океан, а это невозможно, потому что река Е. до сих пор дает слабый ток для нашей мощной экономики, как еще работают где-то же в декоративных целях туризма водяные и ветряные мельницы. И хотя сейчас даже детям известно, что ведущая роль электричества неизмеримо упала, замещенная расщеплением и нанотехнологией, осушать реку Е., впадающую в Ледовитый океан, все равно нельзя, себе дороже обойдется. Да и ни к чему это, если уж говорить честно. А если нечестно, то зачем тогда вообще говорить?