ПАНСИОН ЗУСНЕР
XXVII
Благодаря одному непредвиденному происшествию я выбыл из состава тройки.
Это началось на искусственном катке, на Галериштрассе. Феку удалось наконец познакомиться там с Дузель. Она уже не раз привлекала наше внимание, когда в сопровождении подруги и борзой прогуливалась взад и вперед мимо гимназии. Дузель жила в Нимфенбурге, в замке своего дяди, барона фон Редвиц, ее лишь недавно выпустили из психиатрической лечебницы. Она пыталась проткнуть себе сердце длинной шляпной булавкой, какие были тогда в моде. Говорили также, что она сбрила себе волосы и носит парик. Дузель было не больше шестнадцати лет, и она густо, добела пудрилась.
Знакомство это стоило Феку, как он признался мне с отчаянием в голосе, «целого состояния». Ему приходилось «выкладывать» за Дузель и ее подругу стоимость входных билетов на каток; за собаку, которую оставляли в гардеробной, он платил особо; на катке был буфет, и обе девушки каждый раз обнаруживали прямо-таки волчий аппетит, который Фек, как истый рыцарь, вынужден был удовлетворять из своего кармана. После катка подруги испытывали непреодолимую потребность посмотреть «Панораму Нейгаузера», за этим следовало: «Давайте на минуточку заглянем в кафе „Штахус“, где, как назло, всегда оказывался уютный свободный столик и где за счет Фека съедалось немало кусков торта. Потом девушки вздыхали: „Ах, мы сегодня опять забыли дома портмоне“, так что даже мелочь на трамвай до Нимфенбурга и ту приходилось выкладывать Феку.
Такие дорогостоящие свидания Фек позволял себе дважды в неделю, по средам и субботам, а одна воскресная загородная прогулка с обеими девушками, горько жаловался он, его вконец разорила.
Он не может расстаться с Дузель, уверял он пылко и благородно, он должен спасти ее. Мне было не совсем ясно, в чем будет заключаться это спасение, и Фек пространно объяснил мне, что он оказывает благотворное влияние на психику Дузель.
Это не помешало ему как бы невзначай заметить, что если на сей раз я его выручу, то в один из ближайших вечеров он захватит меня с собой в Английский парк к водопаду, где ему известна одна необычайно уединенная скамейка…
— Ты просто обязан помочь мне! Окажись ты в моем положении, разве я хоть секунду колебался бы?! Никогда, никогда, никогда я не допустил бы, чтобы мой друг, может быть по моей вине, прямо с Гроссгесселоэского моста… Нет, ты не покинешь меня в беде!
Он умоляюще таращил на меня глаза, глотал слюну и дергал меня за рукав.
Мне наконец стало ясно, куда гнет Фек, но я прикинулся дурачком, желая его помучить.
— Ты, что же, хочешь, чтобы я отбил у тебя Дузель?
Он облизнул уголки рта, еще сильнее дернул меня за рукав и затанцевал передо мной на цыпочках.
— Об этом и. не мечтай, куда тебе! Дело в том, что у тебя есть бабушка!
„Танцуй, танцуй, — думал я, — стану я для тебя воровать, как бы не так!“
— У тебя тоже есть и бабушка и мать, у каждого из нас, в конце концов, куча родни.
Он схватил меня за плечи и тряхнул что есть силы.
— Значит, ты никогда серьезно не относился к нашей дружбе! Предатель! Ну, а что ты скажешь, если я тебе признаюсь, что заложил обручальное кольцо матери в ломбарде на Амалиенштрассе и что завтра я должен его во что бы то ни стало выкупить, иначе… Теперь тебе ясно, да?
— К сожалению, бабушка вчера уехала, — солгал я.
Фек изобразил передо мной танец отчаяния, он кружился, бил себя кулаками в грудь и кричал:
— Неблагодарный! Скотина ты! Зверь, чудовище! Никогда не думал, что ты такой трус!
„Трус“, — я на лету подхватил это слово. — Погоди ты у меня, я тебе докажу, что я не трус». Я сжал кулак, но кулак тотчас же раскрылся, и неожиданно для себя я положил руку ему на плечо:
— Мы еще посмотрим, кто из нас трус!
Фек стал гладить меня по рукаву.
— Кстати, скоро и осенняя ярмарка, тебе самому понадобятся деньги, ты разве не слышал, что в этом году ожидается множество аттракционов, а тогдашняя твоя история с золотым была так давно, что ни одна душа о ней больше не помнит.
Фек взял меня под руку.
— Одним разом больше или меньше — это уже не имеет значения. Ты сам рассказывал, что в шкафчике у нее целая куча десятимарковых золотых. Куда ей, старухе, такая уйма денег? И деньги-то я верну непременно, даю слово, и, значит, тебе не придется больше таскать у нее.
— Но «труса» ты возьмешь обратно! — воскликнул я в бешенстве и толкнул его.