- Ну, полно, малой, пойдём, - на плечо легла тяжёлая рука. - Негоже и тебе хворь какую поймать, февраль на дворе.
Крепкого вида бородатый мужик, в ладном зипуне и сшитой из добротного чёрного бархата шапке-скуфье[3], глядел сверху вниз, то на осиротевшего ребёнка, то на вновь возведённую могилу. Гришка огляделся. На кладбище, кроме него и рослого незнакомца, никого не осталось. Лишь парочка ворон, пристроившись на качаемой ветром берёзе, наблюдала за происходящим.
- Ты меня не бойсь, - незнакомец улыбнулся.
Улыбка не внушила Гришке доверия. Он отступил, попятился, едва не встав в рыхлую землю, которой только что засыпали могилу. Мужчина ухватил мальчика за рукав:
- Ну, чего ты? Говорю же, не съем!
Гришка заорал и завалился на снег:
- Пусти!!! Ма-а-а-ма!!!
Незнакомец держал крепко. Он нахмурился и, дёрнув за руку, поставил паренька на ноги. Гришка прикрыл голову рукой, но бородатый, глядя на это, лишь покачал головой. Покричав ещё, но уже больше для виду, Гришка притих. Мужик присел на корточки и начал стряхивать с тулупчика снег.
- Не придёт твоя мамка. Она теперь с ангелами общается.
Впервые за время похорон, Гриша разрыдался по-настоящему. Он орал так громко, что сидящие на ветвях вороны разразились негодующим карканьем.
- Я ведь тоже сирота, - пояснил бородатый. - При храме рос, и тебе, стало быть, туда дорога.
Незнакомец прижал паренька к груди, Гришке сразу стало легче. Мужчина поднялся, мальчонка вцепился в пальцы своего благодетеля, и они побрели по протоптанной тропе.
Так Григорий стал учеником местного звонаря.
3
Лукьян, так звали Гришкиного благодетеля, оказался не таким уж милягой, как могло показаться на первый взгляд. Он, конечно же, был добрым христианином, но во всём, что касалось порученного дела, слыл сущим дьяволом. Гриша и ещё парочка таких же мальцов-сироток ощутили на себе гнев бородатого дьяка, который умел достучаться до умов обучаемых в прямом и переносном смысле. Богобоязненный Лукьян, воспитывая нерадивых учеников, к сквернословию прибегал редко, зато лупил воспитанников за всякую провинность и при любом случае. Гришка поначалу ревел, но со временем привык к побоям и воспринимал их как должное.
На церковных харчах он окреп, да и нелёгкая работа при храме сказалась на растущем мальчишеском теле. Григорий оброс мускулами, спина распрямилась. Его плечам и осанке завидовали многие сельские парни, да и не одних парней восхищала Гришкина стать. Но о девках Гриша не помышлял, точно чувствовал, что ждёт его что-то большее. Поначалу Лукьян заставлял воспитанников заниматься уборкой, чистить снег, таскать разную утварь, одним словом заниматься лишь нудной и грязной работой. Но позже, когда Гриша подрос, его, наконец-то, допустили в ставшую для него «святая святых» - церковную колокольню.
Именно тогда-то он и познакомился с ним. Никто иной, а именно он, многотонный Бронзовый Исполин, как стал называть его сам Григорий, стал для паренька единственным и незаменимым другом.
Боже, какие это были звуки: клекот, подобный журчанью ручья, переливы с надрывами и трепетом, замирания, мгновения тишины, вовсе не казавшиеся пустотой, и снова:
«Бом! Бом! Динь! Дон! Там! Там! Там!».
Сначала от непривычки отмирали уши. Голова кружилась как от самого крепкого вина, но, несмотря на это, сердце пело, бешено трепетало, когда Бронзовый Исполин в очередной раз затевал свою звонкую песню.
Учеников Лукьяна вскоре переманили в городские храмы, спрос на мастеров звонарного дела был велик всегда. Церковь никогда не скупилась на опытных и умелых. Товарищи Гришки по несчастью уехали, кто куда, да и чего им было терять. Одно слово - сироты неприкаянные. Слышал Григорий, обжились парни в больших городах при храмах, знатно зажили, в достатке и почёте. Но завидовать - дело недоброе, зависть - грех. Так учит писание. Нашли Лукьяновы отпрыски себе новую жизнь, а Грише и здесь не плохо. Не предал он своего старого друга. Жил при нём все эти годы, при нём умереть хотел, но не тут-то было.
Кто ж знал, что придёт такой день.
4
Огромную подводу, запряженную четвёркой волов, пригнали уже за полдень. Сельских мужиков набралось не меньше дюжины. Они начали подходить с самого утра, кто по одному, кто парами, минуя ворота, крестились, но в храм не ступали, точно чего побаивались. Никто из местных служек, вопреки обычному, по двору не маячил. Жизнь сельской церкви в этот день замерла. Постепенно пришлое мужичьё сгрудилось в кучу. Видя, что всё спокойно, селяне разговорились. Правда, судачили негромко, вполголоса, не желая раньше времени беспокоить церковников. Из прихожан в этот день не было никого, хотя из щелей в заборе, то тут, то там, временами показывались косматые мальчишечьи головы. Эти создавали шума больше прочих, звонкие голоса слышались повсюду. Шутка ли, не каждый день такое увидишь. Кто-то влез на росшую у забора старую яблоню, но его тут же согнали. Видать, помимо мальцов, кое-кто из старших явился поглазеть на то, как будут «сымать» колокол.