«Никогда не забывай о трех могущественных источниках, которые тебе всегда доступны: любовь, молитва и прощение».
День 5. Я прощаю своего отца
Иметь обиды — значит противиться Божьему плану.
«Я прощаю себя. Я прощаю свои мысли. Только прощая свои ложные идеи и убеждения о других и о себе, я смогу осознать правду, правду о том, что я все еще живу полной жизнью в любви, что я в безопасности и что я исцеляюсь» (из рабочей тетради «Курса чудес», урок 72).
По какой-то причине, которая до сих пор мне непонятна, когда я была маленькой, я приходила в ужас от присутствия отца. Он был чернокожим мужчиной, родившимся на сегрегированном Юге в разгар Великой депрессии в 1920 году, и он был ходячим противоречием. Казалось бы, его убеждения очень сильно ограничивали и сдерживали его, но при этом он имел довольно широкие представления об окружающем мире. Он ежедневно читал газету «Вашингтон Пост» и мог с легкостью процитировать Аристотеля. Он был очень близок с семьей. Мой отец навещал мою тетю — свою старшую сестру — каждый день, чтобы проверить, все ли у нее в порядке и не нуждается ли она в чем-либо. У него было очень четкое личное мнение о том, как нужно жить и как окружающие люди должны вести себя. Когда все шло не так, как ему было нужно, нам приходилось расплачиваться за это. Когда я не соответствовала его стандартам или не следовала его советам, он просто переставал разговаривать со мной. Это могло длиться по несколько дней.
Мой отец не знал своего отца. Он всегда сожалел о том, что отец покинул его, когда он был еще маленьким. Никто никогда не учил его, кто такой папа и что он должен делать. Он вырос в ту эпоху, когда от отца требовалось обеспечивать семью. И у него это хорошо получалось. У нас всегда было много еды, хорошая одежда и замечательный дом. Но в то же время он был очень бережливым, иногда даже скупым — не только в отношении денег, но и со своим сердцем. Тем не менее, когда мне нужна была рука помощи, он всегда мне ее протягивал. Он просто не знал, как поделиться своей привязанностью. Я даже помню, как маленькой девочкой сказала маме, что не люблю его.
К тому времени, как я пошла в школу, все изменилось. Мой папа провожал меня до школьной библиотеки. То, что я могла проводить с ним время, да еще и получить свои любимые книжки, делало меня счастливой. Долгое время я могла выписывать только определенное количество книг, потому что у меня была детская библиотечная карточка. Когда мне исполнилось десять лет, папа лично проверил, чтобы мне дали взрослую карточку. Теперь я могла брать столько книг, сколько хотела, и папа всегда помогал донести мне их до дома. Иногда мы останавливались, чтобы купить мороженое «Баттер Брикл». Те дни были для меня раем, потому что я стала маленькой папиной девочкой.
В третьем или четвертом классе нам задали выучить таблицу умножения. Папа заставлял меня ее зубрить и гонял по ней ежедневно. Я начала ненавидеть его за это. Однако перед окончанием учебного года я знала всю таблицу умножения от и до благодаря бесконечной и неустанной зубрежке с папой.
Когда мне было пятнадцать, моя мама сильно заболела. Но в течение ее болезни папа не всегда был добр к ней. Помню, как он приставал к ней по пустякам и кричал на нее, как мне тогда казалось, абсолютно без причины. Только дважды за свою жизнь я видела, как плачет моя мама, — и один из них был как раз после того, как папа накричал на нее. Однажды, когда она уже лежала в больнице, я позвонила к ней в палату — мне надо было что-то уточнить. Но она не отвечала. Когда я пришла домой после школы тем вечером, я спросила у папы, разговаривал ли он с ней сегодня. Он ответил мне, что ее перевели в отделение интенсивной терапии, потому что у нее случился сердечный приступ. Но он озвучил эту новость таким тоном, будто объявил прогноз погоды в комнате, полной незнакомых людей. Позже я выяснила, что он знал о ее состоянии еще рано утром, но не рассказал мне. Я также выяснила, что он знал о том, что моя мама умирает от рака, и ни разу не сказал мне об этом ни слова.
Тем же вечером после ужина папа отвез меня в больницу, чтобы я могла повидаться с мамой. Я вышла и поднялась наверх, а он остался в машине с моей племянницей, которая была еще слишком маленькой, чтобы идти с нами. Когда я подошла к палате моей мамы, она была в критическом состоянии. Медработники пытались оживить ее. Я постояла там некоторое время, чувствуя себя потрясенной, одинокой и абсолютно беспомощной. Я побежала обратно к машине, чтобы рассказать папе о случившемся. Он ничего не ответил. В гробовой тишине мы поехали домой. Вскоре после того, как мы вернулись, позвонили из больницы. «Твоя мама умерла», — сказал мне папа, надел куртку и вышел из дома. Я сидела дома одна, а за окном праздновали Хэллоуин. Я была в бешенстве из-за смерти своей матери, но еще больше меня злило отношение ко мне моего отца, который не мог открыть мне свое сердце.