Я считаю ступени, пока мы поднимаемся по полукруглой лестнице. За стеклянной дверью с двумя створками прячется холл, уставленный мебелью из тёмного дерева. К своему стыду я отмечаю, что не знаю названий и половины этих причудливых в своей форме лавочек и шкафчиков.
- Ты что делаешь? – Влада уставилась на мои босые ноги.
- Ра-разуваюсь.
- Я тебе зачем туфли эти купила? Чтобы ты перед ним босиком предстала. Ты должна произвести соответствующее впечатление. Я ему не уборщицу дарю, в конце концов. Надела обратно, быстро.
Я послушно обуваюсь. И хозяйка ведёт меня сквозь арки до белого кожаного дивана перед огромным полукруглым окном. В комнате так светло, что я щурюсь.
- Сиди и жди здесь, - звук её каблуков постепенно удаляется, и только когда стихает совсем, я облегчённо выдыхаю.
Ужасно хочется позвонить маме. И Катьке. Но хозяйка сказала, что выдаст мне мой рюкзак с вещами и телефоном только после знакомства. А ещё мне нужно как-то поговорить насчёт завтра. Я любым способ должна попасть на похороны Антона. И поговорить с его мамой. И сказать что-то ему…на прощание.
Сижу уже пятнадцать минут. Высокие напольные часы толкают стрелки на «ровно час», и раздаётся будоражащий гул. Я невольно вздрагиваю. А потом поднимаюсь, и начинаю ходить взад-вперёд.
У меня мерзкое ощущение, что за мной наблюдают. Из-за какого-нибудь уголка сада сквозь это огромное окно, или через узенькое отверстие в зрачке на массивном портрете седовласого мужчины, или у них тут повсюду камеры…
Делаю несколько шагов по коридору в противоположной стороне от того, куда ушла Влада. Он изгибается полукругом. С одной стороны глухая стена, увешанная картинами. Над каждой маленькая лампочка, как в настоящих галереях, и под пейзажами размашистые и узкие, красивые и странные подписи художников. Закрадывается мысль, что всё это какие-то дорогущие подлинники. С другой стороны узкой дуги коридора вытянутые окна. За ними бесконечный цветущий сад. Я сама не замечаю, как иду всё дальше, перебирая взглядом кустарник за кустарником, и с удивлением обнаруживая, что не все из них мне знакомы.
И в итоге добираюсь до конца коридора. Я слышу шорох за глухой деревянной дверью. Трогаю ручку. Она поддаётся легко. И дверь распахивается.
То, что я вижу за ней, вынуждает меня затаить дыхание.
Глава 5.
- Нельзя так делать! – я заявляю это настолько громко и безапелляционно, что сама не узнаю свой голос.
Эхо рассекает нежные очертания роз в распахнутом и светлом пространстве оранжереи. И заставляет молодого человека в фартуке замереть с секатором в руках. Острые лезвия почти замкнулись, ужасая меня своей близостью к тонкому стеблю.
- Нет-нет-нет, - я решительно подхожу. – Убери немедленно. Разве ты не видишь, здесь молодые листья. Бутон появится позже. Не трогай.
Касаюсь его пальцев на ручках огромного секатора, и становится так тепло. Оно растекается от самых кончиков под ноготками и ныряет с плеч к животу. Я ощутила такое облегчение, будто заблудилась, и мне было страшно, а теперь меня коснулись знакомые и родные руки. И больше я никогда ничего не буду бояться, пока рядом он.
Сглатываю. Молодой человек стоит и смотрит на моё лицо. Его пальцы по-прежнему угрожающе сжимают секатор, и не слушаются меня.
Говорю тихо:
- Отдайте, пожалуйста.
- А ты знаешь, что нужно делать?
Его голос спокойный, размеренный. В нём есть какой-то особенный ритм. Как шорох звеньев толстой и тяжёлой цепи, которая круг за кругом обвязывает твоё запястье. Поначалу, каким-то неведомым образом, ты совершенно её не ощущаешь. До тех пор, пока он не дёрнет, и металл не вдавится в твою кожу. Причиняя боль и наслаждение одновременно. Наслаждение от того, что ты принадлежишь ему.
Отпускает оранжевые ручки, и отходит в сторону.
Я рассматриваю куст розы, и меня это немного отвлекает.
- Здесь есть слепые побеги. Но то, что ты хотел убрать, к ним не относится. А вот тут, - я раздвигаю листья, и отрезаю, - и тут, - ещё один щелчок, - теперь всё может измениться. Из пазухи появится боковой побег. А уже из него сформируется бутон.