Но Бог убрал ладонь. Сани заскребли полозьями о камни, забились на ледяных кочках. Холод урывками заскакивает под тулуп, хватает за голую шею, и там, откуда он приходил, вспыхивали волчьи глаза первых звезд.
Она пропустила приход ночи, тьма объявилась незаметно, вкралась, оттеснив за розовые гольцы прошлый день. В тот первый день весны Бог даровал ей сына.
Возок качнуло на глубокой рытвине, и крохотный сверток едва не выскользнул из ослабевших рук. С высоты в порущенную благодать проскакивал чеканный голос Родиона:
— Я из тех мужиков, которые с ножа кормлены. Меня ни скрутить, ни сломать нельзя. Убить можно, но пускай такой отыщется!
— Не завидую ему, — соглашался устало подъехавший Снегирев.
— Правильно делаешь! Повоевали мы с тобой нынче не зря. Одно плохо — труп везем. Ничего, разочтемся! Срок дай — за все посчитаемся!
«Господи, опять бес в ем проснулся! — шепчет Клавдия и пробует защититься молитвою. — Упреди нечистую силу, Господи. Мука мне — его бешенство сатанинское. Помоги. Двое нас на Тебя уповают».
— А Фрола непременно накажу за такие штучки.
— Сам по себе поступок не одобряю. Мотивы, однако, благородные. Существует личный взгляд каждого на конкретную ситуацию.
— Ерунда! Опять мозги гнешь, — прервал Родион осторожную речь Снегирева. — Покалечила тебя лукавая наука. Ежели каждый с особым взглядом, то откуда отряду взяться, полку, армии?! В одну точку думать надо. Всем! Чтоб как из пушки бить. Тогда победим. Накажу Фрола!
— Единство может быть только внешним. Мы должны объединяться на духовной основе.
— При чем здесь твой дух, когда его в живом виде нету?!
— Хорошо — идейной. Идея объединяет.
— Совсем другое дело. Ты, Саня, не дурак, когда захочешь!
И рассмеялся, раскатисто, хрипло, весьма довольный своей шуткой. Снегирев шутку не принял, ему почему-то расхотелось мириться с хамством командира особого отряда. Он ответил сдержанно, но ясно:
— Я полагался на вашу сообразительность, Родион Николаевич. Извините, ошибся.
— Пр-р-р-р, — взял на себя повод Родион. — Постой-ка, на чо ты намекаешь?!
— Стоять некогда, — Снегирев продолжал дер жаться независимо. — И вообще постарайтесь разговаривать со мной без оскорблений.
— Опять обиделся. Тебе, паря, не угодишь. Ну, говори, о чем начал.
Кони их снова шли бок о бок, покачивая головами.
— Да не знаю. С мысли сбился. В общем, плохо это, когда хлеб отбираем.
— С голоду помирать лучше?
— В народе нет революции. Она в тебе, во мне, еще в ком-то, а народ… она ему — в обузу. Мы переворачиваем веками строенную пирамиду: лодыри оказываются на самом верху с красными флагами, а труженики — их мы своими поборами от себя гоним.
— Тут все просто, Саня: народ настоящей выгоды еще своей не понял. Победим, тогда и объясним ему все.
— Может быть, и так, — согласился Снегирев. — Только нынче мы ведем дурных и пьяных. Сознательные от нас в стороне держатся. Ты ж сам все видишь, Родион!
— Вижу, Саня! Вижу — нет у нас в мозгах ясности, а еще — комиссар!
Совсем близко взлаяла собака. Бежит невидимкою вдоль забора, безобидный лай ее встревает в разговор.
— Пошла отсюда! — крикнул Родион и продолжил: — Проще мысли, Саня. Раз простой революционер в ум принять не может, значит, оно ему не нужно. Ладно, езжай. Завтра свидимся!
— До свидания, командир!
Некоторое время Родион смотрел, как растворяется в темноте силуэт всадника. Пахло дымом и сырым деревом, еще чем-то застарелым, кажется, дегтем. После чистого таежного воздуха запахи были особенно ощутимы. Снегирев исчез в темноте, тогда Родион наклонился с седла и сказал прикорнувшему на облучке Акиму:
— Свезешь моих к старой водокачке. Дом с торца охрой крашенный.
— Там полюбовница Фортова Фрола живет?
— Помолчи, дурень! Туда и свезешь. А язык придержи, коли не лишний! Мясо залабазишь, где укажут. С уторка можешь домой ехать. Но смотри, Аким!
— Не грозись зря, Родион Николаевич, знаю, с кем дело имею.
«Теперь все. Теперь он уедет», — и Клавдия погрузилась в сон.
Глава 8
Хозяйка дома у старой водокачки по Лесной улице оказалась стройной, хотя и немолодой женщиной, с гладкими льняными волосами и ухоженным лицом. Подвели ее только глаза. Они были синие, глубокие, но пошловато бойкие.
— Входи, входи, золотце! — приговаривала она, по-сорочьи перекидывая голову с плеча на плечо. Глаза при этом успели осмотреть всю одежду и заглянуть в объемистый сверток. Сыночка Клавдия вознице не доверила. Сама занесла его в теплую избу. Сказала: